Имя твое
Шрифт:
Это письмо широко обсуждалось в Густищах, мать Андрея Разинова, вытирая слезы, ходила из двери в дверь по дворам, охала и причитала, ругала на чем свет стоит непутевого сына, еще больше честила его совратительницу, поганую чужеземную девку, и грозилась написать свою обиду самому Сталину, но ей отсоветовали. Директор густищинской школы Петр Еремеевич написал по ее просьбе ответ в Канаду; старуха Разинова требовала, чтобы Андрейка просил бы власти разрешить ему вернуться домой, так как у него мать старая одна осталась, немощная, скоро глаза закроет. И добавляла, что пусть бы он вернулся, хоть и с той поганой
Письмо, густо облепленное марками, ушло; о нем, кроме самой матери, скоро все забыли. Отыскались по заграницам еще несколько густищинцев, нашлись человек пять, доселе считавшихся без вести пропавшими, и в своей стране; время шло, накатывались иные заботы, и теперь все воспринималось с меньшей остротой, поговорят-поговорят и перестанут.
Захар получил очередное письмо из Густищ, от Егора, уже в середине июня сорок восьмого года, в самое бездорожье; основные работы у грузчиков, бригадиром которых уже несколько месяцев был Захар, кончились. Теперь всех разослали по разным местам, а Захар уже вторую неделю бюллетенил: прихватило легкие во время ночных смен на погрузке; фельдшер прописал порошки и велел усилить питание; хмуро выслушав его, Маня молча проводила поселкового лекаря за дверь.
– Сейчас позову соседей, кабана завалю на усиленное питание. Лишь бы языком трепать, – не выдержала она, возвращаясь к Захару. – Не знает будто, что в магазин привезут, то и есть!
– Ладно тебе, – остановил ее Захар. – Его дело сказать…
– Мелет, мелет попусту. – Маня круто заварила кипяток зверобоем, налила в кружку. – Пей, ничего, скоро огород пойдет… Нам-то что, мы свободные, вон Илюшка рыбачит, ягод в лесу полно, проживем… Вот многодетные, те на своей пайке совсем доходят.
В это время Илюша, по-прежнему стеснявшийся Захара и старавшийся держаться в стороне от него, появился в дверях.
– Из Густищ тебе, отец, – подал он Захару письмо и с неловкой поспешностью отошел; Захар взглянул на конверт.
– От Егора, – сказал он Мане, с интересом придвинувшейся ближе. – Сейчас все новости узнаем.
Он стал читать вслух, время от времени останавливаясь в прихлебывая из кружки, питье приятно согревало грудь и пахло хорошей травой. Егор почти на пяти тетрадных листках писал обо всем, что, по его мнению, представляло интерес в Густищах, писал о том, как заезжал в гости Брюханов Тихон Иванович и читал его, Захара, письмо, о том, что говорилось за столом и что сам он с Митькой-партизаном дают на тракторе по две нормы, что он помог Лукерье вспахать огород…
– Видишь, как, – прервал чтение Захар, поднимая светлые, затуманенные воспоминанием глаза, и Маня, благодарно кивнув (она знала, муж просил Егора в письме помочь Лукерье), подумала, что в эту осень мужу сравняется сорок шесть.
Ой, удивилась она, надо же, уже сорок шесть. Захарушка! А он-то еще хоть куда, за три месяца прошлым летом вон какой дом себе заброшенный почти один собственными руками отделал. Печки сам переложил, двери заменил, все сам, Илюшка от него многому научился, ни на шаг от отца, если работа какая. Боже ты мой, с суеверным испугом подумала она, отчего я такая счастливая? Не к добру это, к концу жизни всю хату высветило…
Ей захотелось прижаться
– Курил бы поменьше, по ночам-то в груди у тебя все ходуном ходит, – сказала она, глядя на стеклянное блюдце, доверху набитое окурками. – Чудно мне, Захарушка, – тихо подняла она на него синие-синие глаза. – Что мы здесь сидим, в этой глухомани? Понятно, коли бы уехать нельзя было, как другим. А ты ведь свободный человек, катайся себе во все четыре стороны. Уехали бы домой из этой дремучести… Никак не пойму, что тебя здесь держит.
– Опять ты за свое. – Захар свел брови, это был уже не первый их такой разговор, и поэтому говорил он спокойно. – Баба, Маня, по-другому устроена. Здесь меня никто не знает, что я, как я, здесь я такой же, как все, вон в ударниках хожу. – Он привычно ей диковато усмехнулся, и нельзя было понять, то ли над собой он смеется, то ли в самом деле гордится. – Дома что? Люди как люди кругом, а я – бывший пленный… Каждая сопля в меня пальцем… Вон, скажут, Захар-кобылятник идет, в колхоз всех сгонял, добрых хозяев раскулачивал, а сам в плен угодил.
– Ты ж бегал сколько раз! В горах воевал у этих, у словаков, – с некоторым недовольством, больше по привычке, напомнила Маня. – Они бы попробовали… через минное поле.
– Мало ли что, а кто докажет? – зло оборвал ее Захар и, видя, что она вся сникла, приобнял за плечи, прижал к себе. – Ну чем тебе здесь-то плохо?
– Мне не плохо, мне хорошо, – тотчас кинулась она ему навстречу. – Где ты, там и жизнь моя… Дети-то ни яблочка, ни молочка не видят… И люди кругом… волками друг на друга смотрят. Господи! Мы-то свое отжили, считай, детей бы в тепло вернуть. Васьк'a бы поддержать, слабенький он.
– Люди везде одинаковые, – помолчав, раздумчиво сказал Захар, – куда ни кинься, всюду одно и то же.
– Не говори, – успокаиваясь от его близости, Маня заговорила ровнее. – Ездили мы в пермяцкую деревню, ох, насмотрелась я. Чудно! – Маня оглянулась на дверь в комнату к детям и еще понизила голос: – Сидим это мы у одной, квасом угощает, а к ней, к матери значит, во-от такой подбегает ребятенок, – Маня, примериваясь, показала на метр от пола, – лет пять ему или шесть: «Матка, кричит, дай цицку, б…» У меня так и захолонуло в груди, а она хоть бы хны. Тут же и выпрастывает из кофты, он пососал, и только его и видели. Я прямо обмерла. Господи, ну и земля! Ну и обычаи! Подивилась я…
– Опять ты не туда глядишь, – засмеялся Захар. – Народ хороший, добрый, работящий… Обычай у них такой, у них такое за скверное слово не считается. Так, вроде красного словца… прибаутки.
– Не знаю, Захар, – не согласилась Маня. – Может, и для красного словца, а жить тут не по себе, страшно. Зима какая… конца нет. А мастера-то, Кирикова, как зарезали… Комендант-то, говорят, совсем спился… все с этим бандюгой, Загребой-то… Опутал коменданта со всех сторон…
– Нам, в чужое мешаться нечего, свое бы расхлебать, – нахмурился Захар.