Имя твое
Шрифт:
– Комбинат в Норильске строит, и это, заметь себе, уже не первая его стройка.
– Династия, Олег, великая вещь, на них империи держались. Чубаревы след свой на земле оставят, я в этом уверен. Ну а дочка?
– Женщина всегда оставалась для меня загадкой. – Чубарев неопределенно приподнял руки, покосился на жену. – Какие надежды подавала! Музыке ее учили, вокалу, с сочинениями ее носились. А чем все кончилось? Чем успокоилась? Разумеется, без памяти влюбилась, теперь мужняя жена, вся в семье. За военным замужем, – куда иголка, туда и нитка. Все порывы развеялись, все колесят, сейчас
– Милые вы мои забияки, – подала голос и Вера Дмитриевна, – хотелось бы мне на вас взглянуть, не будь рядом с вами таких женщин…
– Вера, Вера, твои слова, надеюсь, не относятся к собственной дочери?
– Зато они относятся к ее мужу, она его любит, а в этом и счастье. К тому же я не просила дорогую Клару Цеткин награждать меня эмансипацией, я теперь знаю, что лично меня эта эмансипация совершенно не прельщает.
– Очень, очень приятно! Сдаюсь, – как эхо, прогудел Чубарев.
Вера Дмитриевна легко поднялась и, кивая на застекленную дверь, сказала:
– Я к Майе Сергеевне, Ростя, с Таней побуду. Наши-то давно уже из этого возраста вышли.
– Грустно, когда дети вырастают, – проводил жену глазами Чубарев. – Конечно, их не перестаешь любить, но, когда они маленькие и в тебе нуждаются каждую минуту, мы сами от этого и сильнее, и моложе становимся, как будто все еще впереди… Завидую тебе, Ростя.
Как только за Верой Дмитриевной закрылась дверь, Лапин шумно вдохнул в себя воздух, пахший дымком от папиросы Чубарева, вышел в соседнюю комнату и вернулся с небольшой самшитовой трубкой в коробкой табаку. Косясь на стеклянную дверь, он деловито-привычно набил и раскурил трубку.
– Курю, понимаешь, только у себя в кабинете, отовсюду гонят, везде запретная зона, Майя терпеть не может, – пожаловался Лапин по-детски обиженно. – Но сегодня, пожалуй, пора и храбрость проявить, она при тебе не налетит… Скажи, Олег, чем ты сейчас занят?
– Чем, чем… – Чубарев широко махнул рукой, рассыпая пепел. – Чем… Опять нужно перебираться, теперь уже с Урала в Холмскую губернию, на старое место… Опять моторы. Понимаешь, Ростя, всю жизнь, как гимназист в подготовительном классе, на ровном месте складываю кубики… Только дело начинает чуть-чуть дышать – хлоп! Тебя футболят куда-нибудь на новое место, и опять букварь, детские кубики, опять все сначала…
– Это же прекрасно! – Лапин, с наслаждением посасывая свою трубочку, все-таки с опаской поглядывал на стеклянную дверь.
– Ничего себе прекрасно, посмотрел бы я на тебя, как бы ты всю жизнь просидел за сложением и вычитанием, – недовольно заворчал Чубарев. – Ты вон куда хватил в радиофизике – передний край! Академиком стал.
– А, Олег, все одно, у тебя завод, у меня институт, ярмо есть ярмо. Нет, ученый не должен быть администратором, у меня от всех этих ведомостей и отчетов разжижается ум.
– Не знаю, не знаю, тут я с тобой решительно не согласен, Ростя. Ведомости, отчеты – это, конечно, статья совершенно невыносимая, болото, муть. Зато никакого дурака над тобой… Сам знаешь, сколько их развелось в главках, бездельников.
– По твоему ворчанию сразу видно, они над тобой всерьез потрудились, бумажные-то души. Ничего, орешек ты крепенький, об тебя и зубы поломать можно.
– Есть грех, – довольно поддакнул Чубарев. – Ну а сейчас, Ростя, чем конкретно занимаешься? Так, в общих чертах?
– Понимаешь, старина, – оживился Лапин, – разрабатываем программу исключительно интересную, принципиально новую. – Он беспокойно выколотил свою обкуренную трубочку. – По сравнению с природой мы, связисты, не придумали ничего принципиально нового, но ты ведь и сам знаешь, что без нас, без прямой и обратной связи, невозможен ни один жизненный процесс, невозможно дальнейшее техническое продвижение, наращивание скоростей. Мне думается, мы на грани качественного скачка. Сейчас ни одна область науки не может двигаться дальше без совершенствования коммуникаций информации. А тем более оборона… Да, Олег, на грани скачка. И грандиозного! Кое-кто будет удивлен. Учти, я ничего тебе не сказал, ты ничего не слышал.
– Ладно уж, конспиратор, вон пепел сыпешь, сейчас сестрица тебе задаст, – заметил Чубарев, и Лапин, зажимая трубку в кулак, недовольно стряхнул что-то со скатерти. Задумчиво наблюдая за тем, как женщины, уложившие Таню спать, расставляли на столе чайную посуду и оживленно обсуждали между собой новый способ варки варенья из черноплодной рябины с антоновскими яблоками, он кивнул:
– Спасибо, Майя.
Лапин принял из рук сестры чашку, налил дымящийся, душистый чай в блюдечко, деловито и шумно отхлебнул, и чем-то далеким, теплым и родным пахнуло на Чубарева. Было время, и они, молодые, готовые перевернуть податливо ложившийся им под ноги мир, цедили из жестяного чайника морковный чай. Чубареву вспомнился запах зелени, сильно разогретой солнцем. Он не хотел, чтобы Лапин заметил его волнение, и решительно придвинул к себе рюмки, налил их до краев.
– Давай, Лапа, за все хорошее, – предложил он, и Лапин молча взял свою рюмку. – Знаешь, кого нам сейчас не хватает, Лапа? Не догадаешься, нет, куда тебе… Севы Ростовцева нам не хватает, вот кого!
– Точно! Послушай, Олег, давай сейчас к нему махнем, недалеко ведь, в самом центре, на задворках Елисеевского! – вскинулся он, радуясь недоверчиво и ожидающе загоревшимся глазам Чубарева, и тут же добавил: – Что? Не хочется? Или боишься? Конечно, куда нам, слабо, не поедем, разумеется…
– Почему не поедем, Лапа? – удивился Чубарев, расплескивая коньяк и решительно ставя рюмку на стол.
– Стары стали, женщины нас не пустят, да и поздно уже…
– Договаривай, договаривай, что ты еще думаешь обо мне, – рассерженно надвинулся на него Чубарев.
– Ничего, – развел Лапин руками, – больше ничего…
– А раз ничего, значит, сейчас и едем, – оборвал его Чубарев, оживленно подхватываясь. – Я своей половине все объясню, она у меня и не к такому привыкла, а у тебя женщины из другого теста, что ли? Дочь еще мала распоряжаться, сестра не теща, так что собирайся, едем! Едем! Никаких гвоздей! Каким он стал, Севка Ростовцев?