Имя ветра
Шрифт:
— Теперь все хором! — крикнул он, воздевая руки, словно дирижер оркестра, и размахивая моей лютней как палочкой.
Я сделал еще один шаг.
— Отдай, или я убью тебя. — В этот момент я говорил совершенно серьезно.
Все умолкли. Видя, что от меня он не добьется желаемого успеха, Амброз изобразил полную невозмутимость.
— У некоторых людей нет никакого чувства юмора, — со вздохом сказал он. — Лови.
Он бросил мне лютню, но лютни не созданы для того, чтобы их швыряли: она неуклюже перевернулась в воздухе, и я схватил лишь пустоту. Неловок был Амброз или жесток, значения
Этот звук напомнил мне тот ужасный треск, с которым отцовская лютня раскололась подо мной в покрытом копотью тарбеанском переулке. Я наклонился подобрать лютню, и она застонала, как раненое животное. Амброз полуобернулся ко мне, и я увидел насмешливые искорки в его глазах.
Я открыл рот, чтобы закричать, заорать, обложить его проклятиями. Но что-то иное вырвалось из моего горла — слово, которого я не знал и не мог помнить.
Потом я слышал только голос ветра: он взревел во дворике, как внезапная буря. Ближайшую двуколку боком протащило по мостовой, лошади в панике подались назад. Вырвавшаяся из чьих-то рук нотная тетрадь промелькнула мимо, словно белая молния. Меня толкнуло вперед. Всех толкало ветром — всех, кроме Амброза, который лежал, пригвожденный к земле будто бы ударом длани Господней.
И вдруг все снова успокоилось. Бумаги попадали, кружась, как осенние листья. Люди оглядывались: ошеломленные, с растрепавшимися волосами и одеждой. Несколько человек пошатнулись, когда напор стихии, которой они сопротивлялись, исчез.
Горло у меня болело. Моя лютня была разбита.
Амброз, шатаясь, поднялся на ноги. Он неловко прижимал руку к боку, по волосам текла кровь. Полный дикой растерянности и ужаса взгляд, который он бросил на меня, доставил мне краткое, но сладкое удовольствие. Я прикинул, не крикнуть ли на него еще раз — интересно же, что получится. Придет ли снова ветер? Или, может, земля поглотит его?
Я услышал паническое ржание лошади. Из «Эолиана» и других домов вокруг дворика начали выбегать люди. Музыканты ошарашенно озирались, и все галдели разом.
— …это было?
— …ноты все разлетелись. Помогите собрать, пока они…
— …сделал это. Этот, вон там, с рыжими…
— …демон. Демон ветра и…
Я оглядывался в тупом оцепенении, пока Вилем и Симмон не увели меня торопливо прочь.
— Мы не знали, куда его отвести, — сказал Симмон Килвину.
— Расскажите-ка мне все сначала, — спокойно велел Килвин. — Но теперь пусть говорит только один. — Он ткнул пальцем в Вилема. — Попытайся поставить слова в ровный ряд.
Мы сидели в кабинете Килвина. Дверь была закрыта, занавески задернуты. Вилем начал объяснять, что случилось, потом увлекся и перешел на сиару. Килвин продолжал кивать, храня задумчивое молчание. Симмон напряженно слушал, вставляя иногда слово-другое.
Я сидел рядом на табурете. В моем разуме бешеным вихрем крутились смятение и невысказанные вопросы. Горло болело, тело было налито усталостью и отработавшим адреналином. В центре всего этого, глубоко в груди, кусочек меня горел гневом, словно раскаленный уголь в горне. А снаружи царила великая немота, как будто меня покрыли толстым слоем воска. Не осталось никакого Квоута — только смятение,
Вилем уже подходил к концу объяснения, когда в кабинет ворвался Элодин, не постучав и не поздоровавшись. Вилем умолк. Я едва взглянул на магистра имен и снова уставился на разбитую лютню в моих руках. Когда я повернул ее, острая щепка вонзилась мне в палец. Я тупо смотрел, как капля крови набухла и упала на пол.
Элодин встал прямо передо мной, не утруждая себя разговорами с кем-либо еще.
— Квоут?
— С ним что-то не в порядке, магистр, — сказал Симмон звенящим от тревоги голосом. — Он совсем онемел. Ни слова не говорит.
Я слышал слова и знал, что они имеют значение, и даже знал, какие значения принадлежат им, но не мог извлечь из них никакого смысла.
— Думаю, он ударился головой, — сказал Вилем. — Он смотрит на тебя, но сказать ничего не может. Как собака.
— Квоут? — повторил Элодин. Когда я не ответил и не поднял взгляда, он протянул руку и мягко взял меня за подбородок, чтобы я посмотрел ему в глаза. — Квоут.
Я моргнул.
Он посмотрел на меня. Его темные глаза как-то уравновешивали меня. Сдерживали бурю внутри.
— Аэрлевседи, — сказал он. — Повтори.
— Что? — переспросил Симмон где-то вдалеке. — Ветер?
— Аэрлевседи, — терпеливо повторил Элодин, пристально глядя мне в лицо своими темными глазами.
— Аэрлевседи, — тупо сказал я.
Элодин на секунду умиротворенно прикрыл глаза, как будто пытался уловить слабое звучание мелодии, мягко плывущей по ветру. Я снова посмотрел вниз, на разбитую лютню в моих руках, но, прежде чем мой взгляд опять ушел слишком далеко, магистр снова поймал меня за подбородок.
Его глаза ухватили мой взгляд. Оцепенение ослабло, но буря в моей голове продолжала бушевать. Тогда взгляд Элодина изменился. Он перестал смотреть на меня, а заглянул в меня — я могу описать это только так. Он заглянул глубоко внутрь, не в глаза, а сквозь глаза. Его взгляд вошел в меня и прочно угнездился в моей груди, как будто магистр запустил внутрь обе руки, нащупывая очертания легких, движение сердца, жар гнева, узор бури, грохочущей во мне.
Элодин наклонился вперед, и его губы коснулись моего уха — я почувствовал его дыхание. Он сказал слово… и буря утихла. Я нашел, где приземлиться.
Есть игра, которую в какой-то момент изобретает каждый ребенок. Ты раскидываешь руки в стороны и быстро вращаешься, наблюдая, как размывается мир. Сначала теряешь ориентацию, но если продолжать крутиться достаточно долго, то все изменяется, и голова больше не кружится от вращения в этом размытом мире.
Потом ты останавливаешься, и мир возвращается в привычное состояние. Головокружение ударяет, как гром, все кренится, шатается, движется. Мир качается вокруг тебя.
Именно это и случилось, когда Элодин успокоил бурю в моей голове. Завопив от внезапного жестокого головокружения, я раскинул руки, чтобы не упасть, — вбок, вверх, внутрь. Мои ноги запутались в табурете, я начал валиться на пол и почувствовал, как меня подхватывают чьи-то руки.