Имяхранитель
Шрифт:
Однако стоило горгам приблизиться к нему на расстояние решительного броска, как с четырех сторон появились люди и громкими криками отогнали хищников от жертвы. Белоснежные звери ушли недалеко, благо никто их не стал преследовать. Остановились, развернулись и медленно двинулись назад, полыхая красными языками в пастях. И снова громкие голоса, стук, снова фиаско. В схватку люди не вступали, просто отгоняли зверей подальше криками и бряцаньем оружия. Но всякий раз горги подходили ближе и ближе. Наконец осмелели настолько, что решились одновременно полоснуть жертву зубами.
Их
Путь для отступления оставался один – к карусели.
Малыш скакал на деревянной лошадке и распевал песенку о храбрых императорских жокеях, что на большом перасском дерби приходят неизменно первыми. Весело дрыгал ногами и ничего не замечал – ни людей, ни хищников, ни схватки. Когда до предела обозленные горги запрыгнули на круглый помост и с двух сторон ринулись к нему – вымещать кипящую злобу и утолять жажду перламутровой крови, – защищать малыша никто не стал. Проводив лунных зверей до карусели, люди остановились и начали осторожно сдавать назад. Ни словом, ни жестом не тревожа хищников.
Мальчишке некуда было деться. И стать бы ему еще одной жертвой горгов, когда бы не Фанесово провидение.
Среди прочих карусельных фигур на круглой арене возле центральной тумбы затесался нелепый кентавр. В момент нападения на малыша он разделился надвое, будто дождевой червь под штыком лопаты. Лошадь так и осталась деревянным гнедым, а человек, рявкнув, будто экспресс, в мгновение ока встал на пути лунных зверей. Чудовищный удар отбросил горга на несколько шагов. Шатаясь и припадая на левую переднюю лапу, он поднялся и побежал к краю платформы. Из разорванного брюха свисала требуха, на дощатый настил лилась жемчужно-лимонная кровь. Человек придавил коленом второго горга. Ладонью зажал страшную пасть, не давая щелкать зубами. Тварь страшно билась, но пальцы сжимались на ее морде все сильнее и сильнее. Воздух из легких вырывался через щели в пасти, будто паровозный гудок. Наконец страшные пальцы смяли челюсти в крошку. Человек рыкнул, молниеносным движением погрузил коготь кастета под серебристую шкуру и располосовал зверя от грудины до паха, будто ветхую дерюгу.
Так же, как располосовал чуть раньше первого лунного хищника.
Иван спрыгнул с карусели и вразвалочку двинулся к людям. Те, кажется, от досады собственные зубы в пыль измололи, но изменить ничего не могли. Очень уж быстро все кончилось. Не успели бы подойти и вмешаться, ох не успели бы.
Мгновение Иван и четверка смотрели друг на друга. Затем имяхранитель многозначительно ухмыльнулся и демонстративно
Палома наконец добралась до парка. Сама не своя от счастья, она что-то лепетала и прижимала ноктиса малыша к себе.
Обломок легонько хлопнул взрослого ноктиса по плечу:
– Извини, старик, в следующий раз. Сегодня просто не твой день.
– Ночь, – поправил ноктис Ивана. – Но ты ошибаешься. Это была моя ночь.
– Так уже ночь? – с деланным изумлением протянул Иван и поскреб загривок. – Ты гляди, как время бежит!
Большой крови во дворце удалось избежать. Обошлось малой.
Впрочем, эта расплывчатая формулировка никого не могла ввести в заблуждение. Иван шел за Оломедасом по опустевшим коридорам дворца и все косился на бурые потеки на стенах и полу. По всему выходило, что толпа заговорщиков форменным образом попала вчера под поезд. Так оно, собственно и было. Известно, что императорская гвардия – самый скорый поезд на всем Перасе.
– Сколько? – ухмыльнулся Иван, кивая на темно-багровые пятна под ногами.
– …адцать, – невнятно просипел шеф охранки. Командуя гвардией, сорвал голос.
– Сколько, сколько?
– Ну-ка брось придуриваться! – беззлобно огрызнулся Диего. – Ты лучше своих крестников считай! Хорошо, алебарду не дал!
– «Возьми алебарду. Отмолю грехи», – скривив губы, передразнил Иван.
– Уберег Фанес всеблагой от глупости! Спасибо тебе, божечка! – Оломедас картинно сотворил обережное знамение и тут же шепнул: – Тс-с-с! Пришли! Он все еще слаб, так что полегче!
Император, белый как мел, возлежал на ворохе подушек и еле-еле держал глаза открытыми.
– Ваше императорское величество!
Иван и Оломедас, щелкнув каблуками, резко кивнули. Но если шеф охранки в своем мундире смотрелся в этот момент донельзя естественно, то Иван в полотняных штанах, суконной куртке и пробковых туфлях являл эталон нелепости. Огромный, небритый, с разбитым носом и подбитым глазом. С неизменной ухмылкой и острым, пронизывающим взглядом. Нет, обломок никак не вязался с представлением о гвардейской выправке.
– Это он? – чуть слышно произнес басилевс.
– Он!
– Подойдите.
Иван подошел. Василий долго собирался на одно единственное слово.
– Благодарю.
Ни на что больше монарших сил не хватило. Император сполз по горке подушек и закрыл глаза.
– Ладно, расскажу, – буркнул шеф охранки, уже вне покоев басилевса. – Не то подожжешь тут все своими серыми гляделками. Едва вывели Ваську в коридор, толпа оторопела. А стоило их императорскому величеству разомкнуть уста и провозгласить здравицу во славу своего терпеливого народа, как все побросали шапки вверх и, чествуя законного государя, с песнями удалились.