Инферно
Шрифт:
Мне понравилось. Мне нравилось все, что она с нами читала. Мне понравился «Мизантроп». Понравилась «Одиссея». Понравилась «Душа во льду». Понравилась «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». Я написала ее имя, миссис Нельсон, на внутренней стороне обложки своей фиолетовой «Антологии английской и американской поэзии». Это она рассказала нам о ней, и это всегда будет ее книга. Даже спустя годы, в Нью-Йорке, когда я обменяю ее на пиво.
Может, нам лучше в другой раз поговорить, Айлин. Мне очень понравилось то, что ты написала. Я посмотрела на нее. Серьезно. Мне закрыть дверь, спросила я. Я посмотрела на ее лицо, всего секунду, не на грудь, только на лицо. Неуверенно улыбнулась. Нет, оставь открытой. Она улыбнулась в ответ.
Я не предупредила вас о нашей сегодняшней гостье, потому что боялась, что она не придет. Две женщины переглянулись и засмеялись, как будто над чем-то понятным только им двоим. Меня это почти разозлило. Она была из Нью-Йорка. Похожа на еврейку. Они вместе учились
Ну, то есть мы такого еще не видели, она стояла перед нами и читала настоящие стихи. У нее было немного китайское лицо. Монгольское. Она чем-то напоминала собаку. Знаете, бывают такие маленькие собачки. Наверное, тем, как волосы обрамляли ее лицо, и своими большими очками, и это маленькое личико читает, и ее голос становится глубоким. Похоже было, что она привыкла им пользоваться. Не для того, чтобы говорить, не для того, чтобы преподавать. Она читала нараспев. Как будто она была маленькой некрасивой церковкой. Мне казалось, что она некрасивая. Женщина может быть такой неряшливой, такой мрачной. Но это было здорово. Вот, это поэт. Одно ее стихотворение было о Нью-Йорке, о зданиях и о том, как несчастна она там была. «Между многоквартирными домами Нижнего Ист-Сайда небо как платок, в который высморкались». Облака полны соплей. Что за мысль. Стихи некрасивой женщины.
Тебе она нравится, Лина, спросила Арлин. Я изобразила голос Мардж: «Между многоквартирными домами Нижнего Ист-Сайда небо как платок, в который высморкались».
Ой, я совсем забыла, что ты поэт, сказала Арлин. Да, так и есть.
Туда-сюда
Ну, если ты правда думаешь, что мы можем просто поужинать с ними. Ага, ответила Рита, глаза у нее были стеклянные. Она была в хлам. Она кивала головой, как игрушечный клоун, как будто на месте ее тонкой шеи была пружинка, она правда была рада, что я согласилась пойти с ней. Значит, в среду вечером. Нарядиться нужно?
Ну, возможно, мы пойдем в какой-нибудь славный ресторанчик. У тебя есть платье? Пьяная, на свидании, я шла по траве в коротком бежевом платье с фиолетовой отделкой. Лет пять назад. Ага, у меня есть платье.
Я не скучала по той жизни. Я была славной гетеросексуальной девушкой. Теперь не была, теперь я ее изображала. Мы собирались пойти на ужин. И хоть мы и договорились, что не обязаны заниматься сексом с этими парнями, я понимала, что, возможно, стану шлюхой.
Мне нравилось, как в колледже можно было просто ничего не делать. Тебе не нужно было решать, поэтесса ты или шлюха или еще кто. Вот что было самым прекрасным в золотую пору учебы в колледже, три года назад. Само собой – читать, писать эссе и так далее тоже было здорово и все такое, но что правда было прекрасно в то время, так это что можно было вдруг взять и решить стать врачом. Такое было чувство. Можно было записаться в Корпус мира. Об этом можно было просто думать. Не обязательно было что-то делать. Не обязательно было что-то менять. Так что это было безопасно. Колледж был как зоопарк, населенный возможностями. Раньше со мной никогда такого не было. Естественно, меня пугало, что настанет момент, когда все это закончится. Я сидела в маленькой закусочной в переулке за ЮМасс (в Бостоне), ела сэндвич, смотрела на рабочих, которые тоже там обедали, и наслаждалась тем, что была частью того, что они видели: сраные детишки из колледжа, которые ни хрена не делают, пока они работают, – и мне страшно нравилось то, что они видели. Я хотела, чтобы так было всегда, и так и вышло, спасибо поэзии.
И вот я стирала свои вещи в нью-йоркской прачечной. Смотрела, как мои тряпки описывают круг за кругом. Я сбежала. На Томпсон-стрит лаяли собаки, какие-то сумасшедшие носились туда-сюда, влетали и вылетали в открытые двери – парочка скандалила. Я читала книгу. Жизнь была как эта стирка. Настоящая стирка. В смысле здесь, в современном центре творения. В городе, который
Я из читающей семьи. Книги, возможно, были не очень, но читали мы здорово. Моя мать в шезлонге. На минуту снимает солнечные очки. Очень хорошая книга, говорит она гордо – это были редкие проблески интеллекта: она могла вынести книге вердикт: хорошая, плохая. Или просто раскатистое итальянское ээх! То есть – ну и кому это надо, тоже мне. Это ээх было очень веским.
Арлингтонская библиотека была в греческом стиле. Серо-коричневая, в пятнах от дождя и времени, она выглядела как маленький банк. Каменные ступени, изгибы, массивные железные перила. По атмосфере и температуре она была продолжением реальности, но в то же время только прилегала к ней. Библиотека была огромной улиткой. Она менялась вместе с временами года – нагревалась, остывала. И удерживала время года в себе. Она была как мягкие бархатные кресла в кинотеатре, которые самой материей своего бытия помогают войти в воображаемый мир. Здесь: в книгу.
В первые пару лет в Нью-Йорке я не ходила в местные библиотеки, да и потом тоже, и не то чтобы я устроила маленькую библиотеку внутри себя. Но это ощущение – тихое пылающее чувство, которое разрасталось и сжималось в такт словам на странице, – оно было мне нужно. Мне нравилась ручка «Пентел». Я любила свой линованный желтый блокнот и сбивчивый стук механической печатной машинки, но все это еще не оформилось, я еще не успела так освоиться со своими инструментами, чтобы чувствовать, что я вышла на дорогу. Я скольжу вниз по песчаной дюне, чувствую тепло песка, смотрю на небо, на палящее белое солнце. Окно открыто. Стихотворение свешивается из печатной машинки. Я сделала это. Я свободна. У меня появилось пространство.
Моя квартира в Сохо была то ли трехкомнатная, то ли однокомнатная – так бывает в Нью-Йорке. Чему стоит верить – тому, что написано в договоре об аренде (три комнаты), или своим глазам (примерно полторы). Я выросла в доме, и мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, что у меня своя квартира, не говоря уже о пространстве в моей голове, которое раздвигалось, вмещая в себя мир.
В этой моей первой квартире все время приходилось что-то чинить. Слева, как заходишь, у меня был небольшой кабинет. Заходили-то вы, можно сказать, прямо в туалет, что было неплохо, потому что я жила на шестом этаже и мне и так приходилось бегом подниматься по лестнице, когда приспичит. Так вот, слева (или справа от туалета) был мой кабинет. Там могла бы быть спальня, но моя преданность поэзии была такова, что я отказалась от удобства и личного пространства, и кровать у меня была посреди квартиры, мятый кусок поролона на полу, за которым темнел большой стол. Это был огромный чертежный стол, который отдал мне Скотт, и, сидя за ним, я смотрела на стены домов и окна, выходившие на внутренний двор или на цементный сток внизу. Прямо как в Сомервилле, думала я. За окном у меня была веревка со шкивом, на которую можно было прицепить вещи и вытянуть их над двориком. Зимой она замерзала.
Жизнь крошечного внутреннего дворика напоминала масштабную оперную постановку из запахов еды и звуков ремонта. В квартире напротив занимались сексом, и до меня доносились радостные крики – парень Тони прилетел из Германии на выходные. Шлеп-шлеп. Завтра Тони будет рассказывать, что именно они делали. Я пыталась объяснить ему, что не настолько классная, когда он пригласил меня на чашечку чая. Ты же лесбиянка! – засмеялся он. Э, нет. Правда. Я чувствовала себя самым нормальным человеком во всем мире, потому что я выросла в Бостоне, не принимала наркотики и платила за квартиру. У меня была планка, ниже которой я не опускалась, и это был даже не какой-то минимум денег на еду, когда еда заканчивалась, я старалась наскрести хотя бы на кофе и сигареты, но самое главное было – заплатить за квартиру. Тони рассказал мне, что в качестве платы за квартиру сосал член лендлорда. Ты, наверное, тоже могла бы, подмигнул он. У нашего лендлорда был офис на первом этаже и соломенная шляпа с широкими полями и полосатой лентой, он носил широкие галстуки и полосатый двубортный пиджак и в целом производил впечатление модника. Некоторые преподаватели в колледже выглядели так же. Он сдавал квартиры очень дешево. В этом было что-то классное – держать дом, полный шлюх. Все друг другу помогали. Я даже немного восхищалась им из-за этого. Но когда он произнес мое имя этим наводящим тоном: здравствуйте, мисс Майлз, есть у вас что-то для меня, я замерла. Похоже было на тест с вариантами ответа.