Инферно
Шрифт:
– А он не в прокуратуре?
– Он в могиле, а «Адидас» у нас. Я так и не отдал. Забыл.
– Давай возьми УАЗик, сгоняй и привези. Посмотри еще что-нибудь.
– Там полный набор. И кроссовки, и костюм. Размерчик только большой. Не на Вовчика.
– Плевать. Больше – не меньше. Таничев протянул ключ:
– Открой сейф, там цепь изъятая и гайки золотые. Не потеряй только.
Казанцев забрал ключ и отправился уговаривать усатого водителя еще раз поработать ручным стартером.
Белкин вновь глянул в зеркало. Полгода нестриженые волосы можно было связывать в хвостик.
– Срубит, – вдруг сказал он и, бросив
Лозунг «Мы сидим, а деньги идут» имел место быть и в оперативно-поисковой работе.
Первым вернулся Казанцев, привезя «рабочую одежду» и прочие декорации. Белкин подошел минут через десять. Гончаров, оторвав взгляд от газетного кроссворда, чуть не упал со стула. Остальные нервно вздрогнули. Вовчик побрился. Только побрил он не нижнюю часть головы, а верхнюю. Почти под ноль. А посему превратился в Майка Тайсона до посадки. Подбородок же покрывала прежняя жесткая щетина.
– Чего уставились? Петрович, с тебя двадцать штук. Выделишь с оперрасходов. Модельная стрижка. Я не Мавроди, лишней «капусты» нет.
– Да я б тебя лучше побрил.
– Ничего не знаю. Я и так ради дела внешностью жертвую. Глянь, каким уродом стал.
– Давай одевайся. – Казанцев кинул на диван оперативный костюм. – Свое лучше не снимай, иначе утонешь.
Белкин влез в костюм. «Адидас», даже надетый поверх куртки, оказался несколько великоват.
– На, под плечи подложи. – Казанцев протянул Вовчику валявшееся на подоконнике махровое полотенце. Тот сунул его в один из рукавов. Во втором рукаве скрылась милицейская рубашка, обнаруженная в шкафу. – Цепь надень. Да не так. Не видно же! Прямо поверх костюма. Во, теперь гайки. Ну, мать честная…
Белкин снова подошел к зеркалу. Прямо через грудь шел ровный ряд рваных отверстий – след от автоматной очереди. Правая сторона костюма была сцементирована запекшейся кровью, но на бардовом фоне кровь почти не выделялась.
– Очень впечатляет, – высказал вслух, общее мнение Гончаров. – У тебя на лбу семьдесят седьмая написана. Вплоть до высшей меры. Цепь, по-моему, толстовата для твоей рожи.
– Зато ты у нас рожей вышел. Сам бы и наряжался тогда.
– Да ладно, не сердись. Нормальная видуха. На мента не похож. По крайней мере, на участкового.
– Давай, Володя, с Богом, – серьезно напутствовал Таничев. – Если что, стучись в двери. Мы дежурного предупредим.
Дальше все было разыграно по привычному сценарию. Один из местных оперов ввел Белкина в дежурку, расстегнул «браслеты» на его запястьях, открыл камеру и толкнул туда Вовчика, традиционно напомнив, что если последний не одумается, то сядет.
Защелка лязгнула за спиной. Вовчик осмотрелся. Камера представляла собой замкнутое пространство прямоугольной формы общей площадью шесть квадратных метров. Потолок против ожиданий был довольно высок, и откуда-то из сумерек тускло светила лампочка на сорок ватт. Впрочем, даже при таком скудном освещении Володя сразу разглядел на стене недвусмысленную надпись: «Белкин – сука и козел».
Он напряг память. В это отделение он приезжал несколько раз, во время дежурств по району. После одного из приездов сюда стену украсила цитата неизвестного автора. Естественно,
Сама камера чем-то напоминала сауну. Две громоздкие ступеньки-сиденья, деревянная обивка, полумрак, духота.
На нижней ступеньке сидел Вадим Семенович Свиристельский – кандидат юридических наук, владелец собственной нотариальной конторы. Сидел с выражением уязвленной гордости на лице. С появлением нового соседа к этому выражению добавилась опасливая улыбочка.
«Сосед» угрюмо осмотрел нотариуса с головы до ног, процедил:
– Возьми левее, папа, – и вскарабкался на верхнюю ступеньку.
Ощущать своей спиной взгляд какого-то стриженого оболтуса было весьма неприятно, и Вадим Семенович пододвинулся к стене, чтобы боковым зрением следить за движениями вверху сидящего.
– Да не дрейфь, папа. Не обижу. Тебя-то за что? Цвет галстука не понравился?
Свиристельский счел нужным ответить. Молчание могло быть расценено как вызов, а кто знает, что у этого обморозка на уме? И второе – он был так возмущен водворением в «сауну», что просто вынужден был дать ход красноречию. Хотя бы в целях обретения собственного душевного равновесия.
– Черт знает что!!! Подозревают в налете с убийством. Плетут про какие-то сговор и соучастие. Без всяких оснований и доказательств. Полнейший произвол…
– Не тренди. Пардон, но просто так в клоповник не попадают, так что сказки не рассказывай. Хотя по тебе, папа, и не скажешь. Дохлый ты какой-то.
– И я о том же! Вот ведь идиотизм. Я этого убитого никогда раньше не видел. И сто лет бы не знал!
– Да кончай ты оправдываться. Что я, народный заседатель? Или опер? Пришил, так пришил… С кем не бывает? Тебя убойный отдел крутит?
– Они вроде. Странно, что сюда привезли.
– Так они в вытрезвителе дохнут. У них места своего нет.
– А вы-то откуда знаете?
Вовчик быстро сообразил, что его понесло не в том направлении:
– Имел несчастье там побывать. И скажу честно, папа, я тебе не завидую.
– Это почему? – настороженно спросил нотариус.
– Да там же не люди. Звери! Во, гляди. Вовчик указал пальцем на пустующее место в верхнем ряду зубов.
– Их работа, – произнес он, не став уточнять, что зуб потерян в финальном матче за приз газеты «Ленинградская милиция». – Меня тоже по подозрению хапнули. Кого-то в казино постреляли, где я в тот момент скучал. Если, говорят, не ты, то сдавай того, кто валил.
– И что?
– Да ничего. Два ребра и зуб. Так что, папа, прими соболезнования.
– Но вы действительно не видели?
Вовчик пригнулся и прошептал:
– А твое какое дело, папа? «Папа» попробовал улыбнуться:
– Да просто…
Белкин скинул кроссовки. Шнурки забрал дежурный.
– Жарко тут.
Действительно, если учитывать, что под «Адидасом» находились куртка, пара свитеров, майка с надписью «Динамо», милицейская рубаха и махровое полотенце, то Белкину можно было искренне посочувствовать. Единственной вентиляцией были дырочки от автоматных пуль, но они положения не спасали. Цепь свешивалась почти до пояса, ее дежурный не изъял. Вадим Семенович этому упущению значения не придал. Ему явно было не до того.