Инга. Мир
Шрифт:
— Потом. Горчик, потом ладно? Прости.
— За что?
— Не могу. Ждать, — она падала и таяла, протекая через его кожу, пропитывая его собой насквозь, проглядывая распахнутыми глазами, проплетая растопыренными пальцами. И шепотом кричала, поднимаясь над ним снова и опять падая:
— Не могу! Потом, да? Расскажешь. Ты же никуда больше? Нет? Никогда?
— Нет, — отвечал он, — да, никогда, никуда я, Инга.
25
Лелик был рыжим, но не огненным, а бледно-рыжим, как морковка, перемешанная со сметаной. И — зеленовато-голубые круглые глаза,
Когда Сережа уходил с Леликом гулять, то они обязательно шли к киоскам на вокзальной площади. В одном продавались множество машинок, и Лелик всегда находил такую, которой в коллекции не было.
Держа в руке сразу же вынутую из коробки с прозрачными окошками обновку, он другой тащил Сережу через перекресток со светофором, и договаривался на ходу:
— И морожено, да, Сережа? Морожено. С шоколадом.
Сереге не нравилось, что пацана кличут таким девочковым именем и поначалу он пытался называть его по-настоящему. Говорил притворно строго, но с сожалением:
— Нельзя тебе мороженого, Ленька, мама ж меня обругает.
Лелик выдергивал руку и скандально заявлял:
— Какой я тебе Ленька? Я — Лелик. Чего ты никак не запомнишь?
Спорить с мальчиком Серега не хотел, а то получится, что он критикует маму, а заодно и деда Ивана с Ликой. Потому кивал в ответ:
— Ладно. Лелик. Но все равно, не будет нам мороженого.
— И тебе? — уточнял мальчик. В ответ на кивок снова брал сережину руку своей, под которой болталась дутая варежка на полосатой резинке.
— Ладно. Сережа. Пойдем тогда… ну кататься, что ли?
И они шли к старому многоэтажному дому, Сережа заходил в подъезд и выносил хранимые консьержкой санки. Они всю зиму у нее в подсобке лежали, чтоб не таскать в лифте на десятый этаж. За это разок в месяц Сережа приносил тетке пачку хорошего чая, и пирожки, которые пекла Ленка, Лелика мама.
Двор был длинным и неровным, дом стоял на склоне, и потому можно было сесть в санки у третьего подъезда и катиться мимо замороженных клумб аж к восьмому. Если на повороте возле пятого не вылетишь в газончик за чугунной низенькой оградой. Чтоб Лелик не вылетел, Сережа иногда бежал рядом, топая ботинками и поскальзываясь, и на повороте толкал санки в нужную сторону. Лелик орал, вздымая снежную пыль, укатывался вниз. И там орал тоже, раскидывая ноги и отползая от перевернутых санок.
А потом они отдавали санки и поднимались в лифте. Лифт был старым, Сережа раньше только в кино такие и видел, с решетками вместо двери. Лязгал и гудел. Горчику нравилось в нем и было жалко, скоро демонтируют, Иван сказал, в соседних подъездах уже поставили блестящие, металл и пластмасса.
Ленка ждала. В кухне было тепло и ярко, хорошо пахло вкусной едой. И сидеть вместе за столом, накрытым клетчатой скатертью было бы совсем хорошо. Если бы спал ночами. Но вот не спал…
В Москву Горчик попал через пару месяцев после своего побега с азовского хутора Тырловки. У десятка домов и названия-то толком не было, Тырловкой окрестили его сами жители, потому что дома и дачи на розданных
Уходя из старого домишка, где, как ему казалось, так и остался сидеть за столом страшный человек с головой мохнатой собаки, Горчик прибрался, все распихал по местам, проверил дворик и огород. Отдал ключи бабке Насте и уехал в Симферополь, хотя в Керчь было бы ближе, ну, куда ему в Керчь-то. Там Инга, ее сын. И хлыщик в брючках со стрелками, который зовет ее мамочкой. В Симфе остановился у старого приятеля, в замызганной квартире без мебели, но с кучей странного приходящего и уходящего народу. И в первый же день позвонил Андрюхе, из автомата на автовокзале. Сказал, радуясь, что по телефону не видно, как багровеет от вранья худое лицо с больными глазами в красных веках:
— Слушай, я тут… это… короче сдаю я вахту, извини. Работка подвернулась, на лето. Чего ж упускать. Ключи у соседки, у бабки…
— Серый! — заорал в ухо приятель, — ну, клево, что звонишь-то! А я тут голову себе сломал, слушай сюда. Мне человечек нужен будет, я тут кое-какую торговлю открываю. В июле. А лето, народ разбежался, ну и чужих брать совсем неохота, я ж еще в Крым метнуться хочу, начать строиться ж наконец! Ты мне скажи, друг, у тебя в столице есть кто? Перекантоваться на первое время? Не, если нету, я пристрою. Но тебе ж самому меньше хлопот, а?
Горчик поковырял облупленный кубик телефона, пробежал глазами старые надписи шариковой ручкой на стенах будки.
«Беру в рот званите поцаны» — и номер телефона.
«Вылижу старухе» — и номер телефона.
«Зделаю минет забесплатно» — снова номер. Ручка и почерк одинаковый, видимо кто-то расправлялся с врагом, заранее радуясь звонкам жаждущих.
— Та нету, — сказал Горчик, потому что номер Ивана и Лики благополучно забыл. И тут же понял — соврал, потому что — вспомнил. Но не валиться же снегом на голову старикам, привет Иван и Лика, получайте вашего Сережика, с тюремной бессонницей и пороховым факелом под левым соском.
— Ага… Короче, твоя эта работа, когда кончится? Стройка небось? Или сантехнику ведешь там? За копейки. Давай, чтоб в середине июня прозвонился мне. На этот номер. Я все устрою. И билет тебе закажу, если бабла не хватит, с первой получки вернешь.
Слегка ошеломленный Серега повесил трубку и вышел на пыльное весеннее солнце. Сунул руки в карманы истрепанных джинсов, покачался с носка на пятку, раздумывая. А чего тут держит? Да, лето. Поехать и снова нырять на Атлеше? Один разок наебнуться со скалы, как придурок Ром, и конец бессоннице, нормально. Или вот, как Андрюха сказал — по домам шариться, жрать среди банок с красками, и проситься, а можно я тут, под стремянкой подночую, а то извините, негде.
Сел на скамейку, вытягивая ноги, и загадал, глядя на угол серого дома. Если выйдет мужик, остаюсь и сантехнику, черт с ней. А если баба — поеду.
Через пять минут из-за угла вышел полосатый кот и Серега ухмыльнулся, раздумывая, бежать ли к нему, чтоб хвост задрать и проверить — с яйцами или кошка…
За котом вышла Инга. В курточке и синих джинсах, капюшон скинут на плечи, черные волосы разметало весенним ветром. За ней выскочил парень, позвал, смеясь:
— Карина, та не беги ты, стой!