Интернационал дураков
Шрифт:
– Спасибо, любимый, я поняла, не это важно, чтобы любимый человек был рядом -главное, чтоб было чего ждать. Без тебя бы я просто погибла – с этой моей лавкой, с этой моей дочерью… Но я теперь буду совсем другая. Я тут почитала умных людей… Когда тебя ждать?
И мой отражатель среагировал раньше, чем я успел что-то сообразить:
– Постараюсь завтра. Скоростная электричка, семичасовая, еще ходит?
Черт, опять не высплюсь. Мобильник немедленно подтвердил. Женя.
– Как тебя встретила Галина Семеновна? Рада? Засасывала тебя?
– Нет,
Пытаясь расторгать мою бдительную мартышку, я лишь насторожил ее:
– И ты уже размяк? Начал ее утешать? Ты ее целовал? Когда утешают, всегда целуют. Ничего, я тоже себе какого-нибудь старичка найду. В
Иерусалиме. А то отсюда после смерти катиться очень уж далеко. Что ты завтра делаешь?
– Срочно вызвали в Выборг на пару дней, проблемы в местном филиале.
В унылой электричке, на промозглых улицах убитой сказки мне грезилась женщина-друг, с которой можно было бы по-свойски попить чайку, а потом, глядишь, и соснуть часок-другой. Но – увы – меня встречал накрытый стол, на котором царила бутылка анжуйского, выраставшая из виноградно-яблочного лона; этот натюрморт казался живым из-за неуемного пламени двух свечей. В их неверном пламени хозяюшка сбросила кимоно и предстала в униформе парижской проститутки – алые шнурочки и крошечные кровавые нашлепки, едва прикрывающие соски и причинное место.
Представляете Венеру Милосскую в костюме стриптизерши?
Раскрепощенность ее оказалась еще более кощунственной – представляете ту же Венеру Милосскую, простите, раком? В попрании стыда есть своя сласть – но не тогда же, когда имеешь дело с богиней! И ее собственная натура противилась, как могла,- что-то у нее внутри судорожно сжималось и выталкивало меня наружу…
– Ты стала совсем другая… – сквозь одышку изобразил я почтительное удивление, когда мой труженик наконец завоевал для меня право передышки.
– Я без тебя читала журнал “Космополитан”, – со скромной гордостью призналась она, щекоча меня золотом распавшихся волос.
– Нас все время учили жить для других. А надо полюбить себя, тогда тебя полюбят и другие.
– Не знаю, меня самовлюбленность отталкивает…
Она блаженствовала, а я разглядел далеко внизу разноцветную землю с речками, полями… Так я гусь, понял я и посмотрел на свои ноги – они были вытянуты в точности как у гуся. И я успокоился. И закурлыкал.
– Разбудили, черти, телефон забыла выключить, – услышал я досадливый голос прильнувшей ко мне большой и горячей Венеры.
– Я возьму? Может, на работе чего… Слушаю. Сейчас… Тебя, – удивленно обратилась она ко мне.
В Женином голосе звучала не столько даже обида, сколько недоверие.
– Ты эксперимент надо мной ставишь? Как над лягушкой какой-нибудь?
– Нет, – ответил я, обретая предсмертное хладнокровие. – Пожалуйста, ничего не предпринимай сгоряча. Надо сохранить, что возможно.
– Кто это был? – в Венерином голосе сквозь юморок трепетал страх.
– Я погиб, – просто ответил я.
И начал одеваться
– Надо же, как она тебя запугала!
– Если бы она меня запугивала, я бы ее ненавидел, – со сдержанной ненавистью ответил я. – Но она дарила мне счастье, и я его потерял.
Я не могу говорить грубости женщинам, с которыми только что предавался любовным утехам, пускай и принудительным, – но сейчас я был, как никогда, близок к этому.
Я был прямо-таки ошеломлен, обнаружив, что на промозглой улице все еще влачится этот бесконечный день. И промозглая электричка тоже бесконечно влачилась к месту моей неотвратимой казни.
Темный уголок на Лиговке у мусорного бака мне удалось разыскать довольно скоро. Она ответила совершенно мертвым голосом, и я торопливо произнес, как гвозди вбивая:
– Я прошу об одном: выслушай. А потом можешь убить, я это заслужил.
Мне открыла согбенная японская старушка, на которую какой-то издеватель напялил некогда обожаемые мною очки и вишневый балахон.
Видимо, мое отчаяние и боль в паху сумели что-то ей сказать без всяких слов. И во мне шевельнулось что-то вроде надежды, когда она заговорила первой.
– Сначала ты подарил мне жизнь, а потом сам же ее отнял.
Я съежился, но отражатель мой внезапно брякнул:
– Я тебя породил – я тебя и убью.
Я похолодел, но в ее округлившихся глазках мелькнуло восхищение.
– Ну ты и нахал…
– Помирать, так с музыкой! – понес меня сорвавший узду жеребец.
– Это ты меня убиваешь, а сам трахаешься в свое удовольствие!
– Да какое, к черту, удовольствие! Один только раз, да и то еле-еле!..
– Нет, вы посмотрите на него – он же мне еще и жалуется!..
– А кому мне пожаловаться? Ты у меня единственный друг.
– А разве твоя новгородская тетка тебе не друг?
– Конечно, нет. Друзья так не поступают. Не насилуют.
– Ну, ничего, теперь вы сможете спать друг с другом сколько влезет.
– Нет уж! Она отняла у меня жизнь – больше я ей ничего не должен.
– Уж прямо жизнь!.. Я уверена, ты и сейчас надо мной смеешься. А потом будете смеяться вдвоем.
– Я даже имя твое, – я пал на колени, – не мог бы там произнести!
Я попытался поцеловать край ее вишневого балахона, но она отпрянула, хотя уже не так решительно, как могла бы.
– Как ты, кстати, узнала ее телефон?
– Когда у нас еще ничего не было, ты мне иногда оттуда звонил.
– Вот видишь! Я просто дурак, в этом вся моя вина.
– Дурак… Я не знаю, кем надо быть, чтобы после нашего путешествия…
Мы спали, завтракали вместе… Мне после этого самый невинный флирт сделался противен, а ты – ты мог лечь в постель с другой!
– А я и не ложился, мы стоя… – я покаянно не поднимался с колен.
Она с трудом подавила невольный смешок:
– Я уже и правда не знаю, ты дурак или нахал…