Интернет-издание авторов рунета «Портал»

«Забирай боль, забирай силу злую-неведомую, со хребта и с живота…» — так его отшёптывала бабушка, когда врачи прописывали кучи таблеток и уколов от пневмонии. В бреду ему, тогда ещё шестилетнему, мерещились какие-то лица синие, клубящиеся, претворяющиеся из одного в другое, смеющиеся; как он вспоминал позже — великолепные в своём безразличии к нему, всего лишь комку жизни. Помрёт — его просто пожрут эти синие, выживет —

тоже ничего страшного не произойдёт. А бабушка не унималась никак, защищала внука любимого от безразличных тех, потому что больше некому — родители на заработках, как встарь, там, куда раньше ссылали, а позже люди сами в те места холодные и сытые ехали.

Ну и отбила внучонка наконец — отогнала от него тех-то…

И позже она его берегла, как могла, это уж он потом понял, с некоторым даже сожалением. Но молодым, когда уже лет шестнадцать-семнадцать, когда девки на уме и во снах — в этом возрасте кому бабские забобоны нужны, тем более в уже кончающийся век — у него тогда всё было, родители наконец-то накопили нужное и перевели в доллары. Папка открыл свой магазинчик, первый — тогда бабушка тоже расстаралась, видимо. Когда на отца «наехали» ребята в коже, с фиксами золотыми и амбициями непомерными — папа пришёл грустный, с синяком под глазом и пьяный немножко. В тот вечер к бабушке в комнату отец зашёл, просидел с ней допоздна.

Все следующие дни отец словно на крыльях летал — а в сводке происшествий по телевизору как по заказу показали и рассказали: «В автокатастрофе погибли главари преступной группировки, известные как…». Тогда он, пацан ещё, всерьёз задумался, что бабушка его…

Там и новый случай себя ждать не заставил — Катя Анисимова, первая красавица их первого курса, ну никак не хотела с ним… А он изнывал, как кобель от течной сучки изнывает, молодое дело, понятно. Вот тогда он к бабушке своей заходит — а та как знала, заулыбалась аж. «Внучонок, иди, погуляй, потом позову», — он выскочил погулять, ветер на улице и в голове ветер похотливый, юношеский. Со знакомыми ребятами просто пивка во дворе попил — и домой, там уже бабушка сама к нему идёт, в руку бумажку пихает с чем-то: «Какая нравится — у той на пути рассыплешь, понял?» Понял, конечно, не маленький…

На другой день сыпанул прямо в аудитории у ножки стола Кати Анисимовой — и через два дня уже пришла она сама к нему домой, а он как зверь молодой на неё накинулся, и без остановки с ней, а она тоже, как одержимая…

Потом бросил, конечно, и Катька аборт сделала — как у молодых часто сейчас бывает.

А лет в восемнадцать… он не забыл те лица, что ему, маленькому, являлись, когда от пневмонии загибался — они, лица, перетекающие как бы одно в другое, снова начали появляться, молчали и улыбались — но он понимал их больше, чем если бы они с ним пытались заговорить… Естественно, молодому парню умения его стареющей, уже из ума выживающей бабушки, пригодятся. И синие, являющиеся в грёзах перед сном, научили, как взять…

Он просто однажды к бабушке зашёл, руку протянул только — бабушка и на колени было упала. В глазах — недоумение только… а потом его бабка просто на пол сползла молчком, когда в него перетекало то, чем бабушка «жила-была», как в сказках говорят, в ушах только гремело: «забирай, забирай!».

В углу что-то тёмное закопошилось. Он брезгливо отошёл от мёртвой и, пикая кнопками мобильника, позвонил отцу — мама, всё увядающую красоту спасая, где-то на шейпинге или в парикмахерской пропадала.

Отец всхлипнул в трубку — этот всхлип словно влился в полученную бабкину силу — и он аж воспрял немного.

Когда уж схоронили и сели поминать — он, потехи ради, глянул на глиняную миску с кутьёй — та лопнула пополам. Тут некоторые всполошились — «ещё покойник будет!» — а он усмехался про себя — «будет, как скажете».

В полумраке поминальной комнаты кружились, вились лишь ему видимые лица.

Рассказ написан по реальным событиям. Имена главных героев изменены.

Небо, затянутое серою мглой. Непонятно — утро сейчас или вечер. Но не мгла виновата в этом — счет времени потерялся. Казалось, этот бой тянется вечность, вместив в себя десятки смертей, неимоверное количество боли и океан ужаса, затопившего весь мир. Страх уже перестал быть инстинктом самосохранения — он перешагнул ту грань, когда может начаться и кончиться; теперь он был всегда, затопив сознание, растворив мысли и проникнув в каждую частичку тела. Он стал тобой. Навсегда.

Даже сейчас, когда выстрелы с другой стороны улицы прекратились, страх не отпускал, вызывая внутреннюю дрожь — адреналин еще клокотал в крови.

Я хрипло вздохнул несколько раз, пытаясь успокоиться, потер ладонями лицо, размазывая грязь.

Получалось плохо.

Нашарив на поясе флягу, непослушными пальцами снял крышку и сделал пару глотков — руки противно дрожали.

Вода показалась горькой на вкус.

— Герасимов! — позвал я.

Сержант в «разгрузке» поверх грязного камуфляжа обернулся. Он занимал позицию у проема выбитого окна на куче битого кирпича.

— Проверь людей. Доложи о потерях, — произнес я, глядя в серое, осунувшееся лицо.

— Есть, — ответил он, осторожно сполз с кучи камней, и исчез в полутемном коридоре.

Я осторожно выглянул в узкий пролом в стене.

Улица, заваленная трупами. Холодный ветерок пробегал среди развалин, закручивал пыль маленькими смерчами, словно приглашал мертвые тела поучаствовать в танце. Приторно-сладкий запах свежепролитой крови резал обоняние. Кровь натекла огромными лужами, разукрасила битый кирпич и серую пыль темными извилистыми полосками, пестрела алыми разводами на бледных лицах погибших солдат.

Кошмарная панорама войны, способная свести с ума любого. Хотелось отвернуться, зажмуриться, сделать что угодно, лишь бы никогда не видеть подобного.

Полчаса назад отряд получил задачу выбить «духов» из здания напротив. Командование расщедрилось — даже выделило в усиление два танка Т-80. И задача не казалась сложной — по разведданным в здании находились два пулеметных расчета и наблюдательный пункт. От силы два десятка человек.

Я лишь заскрипел зубами, вспомнив эту разведсводку…