Интерпретаторы
Шрифт:
— Ты всегда был такой или это работа Лазаря?
— Сэр?
Сими шутливо ударила его по руке:
— Что ты задаешь ему вопросы, которых он не понимает?
— Да я говорю сам с собой, я бросаю слова, как мячики, в это непробиваемое лицо... теперь я бы даже не мог сказать — лицо отступника. Мы все ошибались, позорно ошибались. В «Пантеоне» нет ни на йоту одухотворенности, иначе бы Кола сразу же раскусил Ноя. Отступничество Ноя не проявление воли, оно просто отказ от бытия, отказ от живой жизни. Он мертв, как луна.
— О чем это ты?
—
В мастерской из-за мольберта послышался шорох, и он, выжидая, остановился. Наконец белое лицо выглянуло из-за холста. Человек неловко заулыбался.
— Алло!
— Кто вы такой?
— Вы застали меня на месте преступления. Я забрался сюда, чтобы взглянуть на картину. Не терпелось увидеть ее завершение.
Эгбо молча двинулся на человека, подозрительно глядя ему в глаза.
— Вероятно, вы один из друзей Колы. Я Джо Голдер.
— Ах, певец.
— Да. Вы ищете Колу?
— Где он?
— Он только что вышел с человеком из Лагоса. Знаете ли, его дом виден из моего окна, и, когда они вышли, я прокрался сюда, чтобы посмотреть. По правде говоря, я делаю так все время, только, прошу вас, не доносите Коле!
— Пожалуй, у вас есть чему поучиться. Кажется, я единственный человек на свете, всерьез уважающий этого художника.
Джо Голдер по-детски радостно рассмеялся, почуяв в Эгбо собрата-заговорщика.
— Я думаю, что угадал, кто вы на полотне. Правда, я сразу узнал вас. Что вы думаете о последнем персонаже?
Эгбо отвел глаза от собственного, властно влекущего образа на чудовищном полотне. Подобная радуге фигура подымалась не из сухой могилы, но из первозданного газообразного хаоса над водой, обнаженная и светящаяся. Это был Лазарь, новое измерение в конклаве богов.
Эгбо медленно покачал головой, словно желая прочистить мозги.
— Я в замешательстве, — признался он.
— Отчего?
— Не могу принять эту точку зрения. Он придал началу черты воскрешения. Это сверхоптимистический взгляд на течение времени.
— Мне кажется, это очень точно.
— А мне не кажется.
— Но это работает. Чего еще можно требовать?
— Талант моего друга сомнителен. Только взгляните, что он сделал из меня, например, — кровожадный маньяк, сбежавший из зверинца со строгим режимом. Неужели же это я? Или Огун, которого я должен воплощать?
— А что тут дурного?
— А то, что это бездарное искажение сути. Он взял всего один миф — о том, как Огун в опьянении перестал узнавать своих и в бою истребил собственных воинов. Только это он и изобразил.
— Согласитесь, у художника есть право на выбор.
— Вот с этим-то выбором я и спорю. Даже миг, когда Огун в ужасе оглянулся на содеянное, был бы... По крайней мере, тут есть поэтические возможности. А этот забрызганный кровью
— Знаете, он был прав. Он всегда говорил, что вы, увидев холст, будете высказываться в этом роде.
— Вам что? Вы — Эринле в стальном шлеме.
— Мне это мало льстит. Я утешаюсь тем, что этот бог на самом деле, быть может, еще отвратительней.
— Я ухожу, — объявил Эгбо. — И я забираю назад своего барана.
— Так этот прекрасный баран — ваш?
— Да. Я купил его, чтобы отметить завершение «Пантеона» и выставку Секони, — ох, я и забыл, что баран не только для этого шута с палитрой.
— Вы собираетесь... его зарезать?
— А что же еще? Не доить же!
Эгбо не понял, отчего Джо Голдер заволновался.
— Вы что, не любите баранины?
— Нет, не то. Убийство. Мысль о крови заставляет меня содрогаться.
Эгбо взглянул на его крепкую голову, на крепкую, ладную мускулистую фигуру и не поверил его словам.
— Это правда. Я не выношу крови.
Эгбо вышел из мастерской, пожимая плечами.
— Где Ной?
– спросил он Сими.
— Он пошел за тобой. Мне показалось, что он направился в мастерскую.
— Ну и черт с ним. Поехали.
Когда Эгбо сердился, она всегда поглаживала его по затылку.
— Что тебя там разгневало?
— Да этот безбожный маляр. Ты бы видела, какого монстра он из меня сделал.
— Так ты видел? А какова я?
— Ты? Ах, ты. Я не заметил, есть ли ты на этой проклятой картине.
Эгбо бешено гнал машину. Ной и Джо Голдер остались в мастерской.
Прохладные руки тьмы и свет причащения — теперь литургия гулом тамтамов отзывалась в его голове, но не выражалась в словах, как в первую ночь с Сими. «Я не боюсь проснуться в страхе смерти, ибо тело Сими сияет. Я наполню чашу святого Грааля тобой, женщина, принесу себя в жертву твоим прихотям и до судного дня не поверю, что это — грех...» Ни одна женщина не могла пробудить в нем бесконечный мучительный трепет поющей плоти.
— Ты где-то вдали, Эгбо.
— Да?
— О чем ты думаешь?
Он действительно думал о той незнакомой девушке, разрушая чары уик-энда с Сими, и от этих мыслей ему хотелось вскочить среди ночи и броситься на ее поиски. Он не отдавал себе отчета, что его потрясло больше: любовь у реки или записка после смерти Секони, каракули, которые принесли странное утешение. Она защищала свои воззрения, давала не больше, чем он просил, и он с обожанием смотрел на нее, думая: «Вот новая женщина, женщина моего поколения, гордая своим разумом, оберегающая свою личность». Горькими были воспоминания о ней, ибо мало он взял от нее и не сумел отдать себя полностью, ибо она вела себя как богиня, и они расстались чужими. Такой же была Сими, но в совершенно ином смысле, и голова его от смятения чувств шла кругом.