Инвалиды
Шрифт:
Теперь он сделался непригодным даже и для этой скромной роли...
VII.
Прошел месяц "труда, независимого и не противоречащего по существу своему убеждениям".
Крюков похудел, осунулся... Глаза его ввалились глубоко в орбиты и обрисовались темными кругами; нос словно вырос длиннее, подбородок сделался острым... Все чаще и чаще он страдал бессонницей, головными
– - Тоска!..
Прошло еще недели две -- и эта тоска начала глодать Крюкова безостановочно. До омерзения надоел ему "Н-ский Вестник", надоел секретарь редакции, одним видом своим уже раздражавший корректора, надоела комната без окон, корректурные оттиски. А квартирная хозяйка своей предупредительной заботливостью о здоровье квартиранта выводила этого квартиранта из терпения:
– - Батюшки! Как вы похудели, Дмитрий Павлыч! Да вы здоровы ли? -- с соболезнованием восклицала она, принося в комнату чайную посуду.
– - Здоров, совершенно здоров!.. Благодарю вас! Не беспокойтесь!
– - с раздражением в голосе отвечал Крюков и отвертывался в сторону.
– - Глаза-то, глаза-то!.. Право, краше в гроб кладут!..
– - Будет вам, Дарья Петровна... Пожалуйста того... не беспокойтесь!..
Хозяйка уходила, а Крюков соскакивал со стула, бежал к двери, плотно затворял ее и бунчал:
– - Какого черта лезет? Вот заботливость одолевает!..
В праздничные дни он начал уже развертывать большую карту русских железных дорог и внимательно рассматривать ее, переводя взоры с юга на восток и с востока на запад.
Это означало, что Крюков больше не в силах жить в Н-ске и что он ищет город, куда бы ему переселиться и где бы еще попытать счастье...
– - Орел... гм... Орлово-Грязская... Гомель, Киев, -- Киев! Не махнуть ли в Киев? Город университетский, студенчество, три органа гласности, а главное -- выбор интеллигенции... Киев имеет весьма почтенное прошлое...
Нет сомнения, что Крюков скоро был бы уже в Киеве, если бы одно случайное обстоятельство не задержало его в Н-ске.
Однажды, корректируя первую страницу газетного листа, Крюков наткнулся на объявление: "Доктор медицины Н. В. Порецкий, возвратясь из-за границы, возобновил прием больных", далее следовали часы приема и адрес.
Крюков впился глазами в это объявление и начал потирать пальцами свой лоб и лысину.
– - Порецкий Н. В.? Хм... да, Николай Васильевич... Неужели он?
Крюков застыл в раздумье. Перед ним встал образ одного из лучших его товарищей по гимназии и по университету, который, как и он, исчез с горизонта после "волнений"... Хороший был парень, хотя по убеждениям они не сходились; Порецкий тянул к "вольцам": горячий, упрямый и решительный, он смеялся над Крюковым, называя последнего "елейным народником"...
– - Вылез! гм... А, может быть, -- случайное совпадение? Док-тор ме-ди-ци-ны... да! гм...
Крюков долго ковырял пером это объявление, обчерчивал его по буквам чернилами, рисовал какие-то замысловатые фигурки, то улыбался,
На другой день, в часы, объявленные доктором медицины Порецким для приема больных, Крюков торопливо шагал по объявленному адресу... "Забрался, каналья, на главную улицу", -- думал он, отыскивая дом Козочкина.
Но вот и дом Козочкина, большой, двухэтажный, с балконами и зеркальными окнами. "Неужели Порецкий таким барином стал?" На одной парадной двери -- дощечка: "Присяжный поверенный", на другой -- доска в черной раме, за стеклом, с надписью: "Доктор медицины Николай Васильевич Порецкий" и т. д.
– - Да, Николай Васильевич!
Крюков отступил назад, загнул к небу голову и обозрел дом Козочкина, словно по внешности дома рассчитывал определить, тот ли это Николай Васильевич живет здесь, который когда-то называл его "елейным народником".
"Если не он, -- попрошу "выслушать" -- и кончено! Кстати у меня сердцебиение теперь". С замиранием духа подавил Крюков пуговку звонка. Отворила дверь молодая девушка в белом переднике, румяная, здоровая, с бойкими карими глазами.
– - К доктору?
– - К доктору.
– - Больной?
– - Совершенно здоровый, -- ответил Крюков, почему-то вспомнив свою заботливую хозяйку, надоевшую ему расспросами о здоровье.
– - Теперь они только больных принимают. В другое время пожалуйте.
– - Доктор -- брюнет?
– - спросил Крюков.
– - С проседью, -- с улыбкой ответила девушка и перед самым носом Крюкова захлопнула дверь.
Крюков постоял с оскорбленною миною на физиономии у двери и медленно спустился со ступеней крыльца... Глупо сделал. Надо было сказать: "больной".
Спустя несколько дней, Крюков опять стоял у подъезда дома Козочкина и звонил.
Опять дверь отперла та же девушка в белом переднике.
– - Дома Николай Васильевич?
– - Дома-с!
– - Можно?
– - Больной, так опоздали: прием кончился...
– - Нет, нет. Совершенно здоровый!
– - Пожалуйте. Как о вас доложить?
"А черт знает, как это сделать", -- подумал Крюков и сказал:
– - Скажите -- друг юности, Крюков.
Девушка бросилась было снимать с Крюкова летнее пальто, но он остановил ее намерение: сунул ей в руку свой плед, а пальто смахнул с быстротой молнии сам и сам же сунул его на вешалку, поверх богатой николаевской шинели с бобровым воротником.
– - У вас, кажется, гости?
– - тихо спросил горничную Крюков, оправляя съехавший с шеи галстух.
– - Нет никого... Обедают...
– - А эта шуба... чья?
– - Барина-с.
Горничная бросила вопросительный взгляд на гостя, а гость еще раз посмотрел на богатую шинель с бобровым воротником и подумал: "а когда-то говорил, что пальто на вате максимум его требований".
Крюков страшно взволновался: у него началось сердцебиение и стук в висках. Он чувствовал неловкость, смущение и робость, какую чувствует молодой человек, не достигший совершеннолетия, являясь с твердым намерением объясниться в любви и просить руки любимой девушки. Крюков даже вспотел.