Иные Миры
Шрифт:
– Теперь пойдемте, пусть отдохнет, СКОЛЬКО ВЕЛЕНО; а через час вернетесь, – обратился к нам князь.
Он вынул часы и вышел, нисколько не остерегаясь стучать сапогами.
Все последовый за ним.
Когда ровно через час Долгорукий подошел к спавшему и, ни слова не говоря, устремил на него свой глубокий взгляд, он вдруг, как-то разом, будто машина, приподнялся и сел.
– Пора? – вопросительно произнес князь.
– Пора. Он отдохнул. – Отвечал тот же грубый чужой голос.
И вдруг больной открыл
Что это был за страшный, неприятный взгляд!… Я отвернулась чуть не с ужасом, встретившись с ним глазами.
– Можешь продиктовать, чем надо лечить Кандалинцева? – спросил князь.
– Пиши! – было резким ответом.
Магнетизер вынул записную книжку и карандаш. Пациент сам себе продиктовал лечение и лекарство.
Последнее он диктовал ПО ЛАТЫНИ; по-латыни же скороговоркой определил, какого рода расстройство в его организме.
Когда Долгорукий и отец, подробно расспросили обо всем, все время говоря о нем в третьем лице, князь прибавил:
– Хочешь встать? Нужен ЕМУ моцион?…
– Сегодня – нет. Следующий раз. Теперь дайте ему есть.
И ему принесли есть. Принесли щей. Принесли бифштекс с огурцами. Принесли еще чего-то… И полные тарелки всего этого Николенька, этот болезненный мальчик, ничего почти не евший, кроме бульону и слабого чая, на наших глазах не ел, а просто пожирал с какою-то зверскою жадностью, в то же время исподлобья всех обводя злым, затуманенным взглядом, то и дело вскрикивая как-то дико или усмехаясь про себя. Он унимался только по взгляду и слову своего магнетизера.
Мне было ужасно тяжело!… Я раскаивалась, что пришла смотреть на это зрелище, и рада была, когда он наконец перестал есть и хрипло сказал:
– Довольно!… Пусть спит еще… Уйдите!
И мы опять все вышли. Долгорукий сделал ещё несколько пассов над снова улегшимся больным и, выйдя из комнаты, объявил, что больше к нему в этот день не вернется, а приедет снова послезавтра и привезет лекарство.
Вечером Николай проснулся опять тем же слабеньким, симпатичным мальчиком, которым все мы знали его. Опять глаза его светились кротко и ясно, и говорил он своим обычным тихим голосом.
На следующий день Николенька был очень слаб, но говорил, что провел ночь спокойней; кроме чая, однако, ничего не хотел есть, к мясу чувствовал положительное отвращение и с трудом согласился в полдень проглотить яйцо всмятку.
Лишне говорить, что Николя ничего не замечал, не знал и не помнил и являл собою воплощение безобидной искренности и болезненного бессилия…
На другой день магнетический сеанс уже начался, когда я, наскоро выпив чаю, нерешительно пробиралась к той части дома, где жил Николай. В коридоре я встретилась с Агафьей, которая очень куда-то спешила, перебирая ключи своей садовой, но все же приветливо мне поклонилась.
Я спросила ее, можно
– Идите, сударыня, – отвечала она, – пожалуйте прямо в классную; оттуда в спальню – двери отперты… Послали меня за лимонадом; бегу лимонаду им сделать!…
И она поспешно ушла, а я направилась в комнаты Николая. Подойдя к двери спальной, я невольно отступила назад. Ни магнетизер, ни отец больного, стоявшие спиной к дверям, меня не заметили; но сам он сидел на краю кровати лицом ко мне. Мутные глаза его были устремлены вдаль и тотчас уставились на меня, как только я показалась. Я снова услышала ТОТ отвратительный голос:
– Дура, останавливаться!… Разговаривать! – ворчал он, ероша свои густые белокурые волосы, которые обыкновенно лежали гладко, а теперь торчали, нечесаные, во все стороны, как пакля.
Я в смущении зашла за угол, чтобы не видеть этого взгляда и недоумевая: кого он бранит? Неужели ОН ЗНАЕТ, что Агафья со мной говорила?
Через минуту в этом не осталось сомнения.
– На кого ты сердишься? – спросил Долгорукий.
– Да эта дурища Агафья возится с лимонадом, а ОН хочет пить! – было ответом.
Когда князь, желая успокоить больного, сказал, что Агафья сейчас принесет лимонад, в ответ ему раздалось:
– Черта с два! (НАЯВУ Николя никогда не произносил таких слов!) Эта глупая баба разлила стакан и делает новый. Этому конца не будет!
В высшей степени заинтересованная, я тихонько вышла из комнаты и бегом пустилась на разведку, не без внутреннего холода оглядываясь на длинный коридор: не бежит ли за мной Николай?.. В кладовой я впопыхах сказала:
– Скорее несите лимонад, Агафья! Николай Николаевич сердится.
– Ах, барыня! – отвечала экономка, суетясь у стола. – Такой-то грех случился: готовый стакан опрокинула!.. Вот другой сейчас готов…
Я даже вздрогнула от изумления…
Вернулась я вместе с Агафьей и лимонадом. Любопытство осиливало страх…
– Ну, будет. Идемте! Надо размяться. Встряхнуть ЕГО хорошенечко!.. Идем!
Он встал на ноги. Тут только я заметила, что он одет и обут, как следует.
– Не хочешь ли побороться? – шутя предложил ему князь.
– С тобою-то? – презрительно вымолвил СУБЪЕКТ, оглянув своим оловянным взглядом коренастого магнетизера. – Спасибо!..
Он схватил его обеими руками повыше локтей, с силою на него напирая, и князь, широкоплечий, здоровый человек, поддался, не мог устоять против напора.
– Николушка! – со страхом промолвил отец.
– Оставьте! – шепнул ему, обернувшись, Долгорукий.
– Много ОН вас услышит! – буркнул в ответ Николушка.
Я посмотрела на него. Разве это был он, Николушка Кандалинцев, этот грубый, сильный парень, с налившимися на лбу жилами, со стиснутыми зубами. Он, показалось мне, даже вырос и погрубел как-то.