Инженю
Шрифт:
Сначала появление Дюбуа было встречено выкриками, скорее насмешливыми, чем оскорбительными.
Он подъехал к смутьянам и приказал им разойтись.
Они ответили громким хохотом и свистом.
Дюбуа прибавил, что, если они будут оказывать сопротивление, он атакует их.
В ответ на угрозы мятежники стали бросать камни и размахивать палками.
Повернувшись к солдатам, Дюбуа тотчас скомандовал им идти вперед, но не стрелять.
Всадники пустили коней рысью; потом, освободив небольшое пространство — из-за
В парижских бунтах на самом деле неизменно участвуют две отличающиеся друг от друга фигуры: мятежник, выходящий на первый план, чтобы затевать беспорядки, и зевака, за чьей спиной мятежник прячется, когда дело завязалось.
Однако в ту эпоху смутьяны играли по-крупному, за хорошие деньги: они провоцировали беспорядки, они же и сопротивлялись властям. Из глубокой убежденности или добросовестности они действовали самостоятельно или за счет тех, кто им платил, но все-таки действовали.
Атака кавалеристов рассеяла зевак — на площади остались лишь мятежники. Из любопытных Ретиф и Инженю пытались бежать первыми, но их разлучила основная часть испуганных людей, и Ретиф попал в страшный хаос ног и рук, париков и шляп, которые искали своих хозяев (вернее, хозяева искали их).
Оставшись одна, Инженю вскрикивала от ужаса всякий раз, когда ее толкало это безудержное, безумное животное, взбрыкивающее от страха и именуемое разбегающейся в панике толпой.
Измученная, скованная в движениях, помятая, Инженю тоже упала бы, если бы на ее крики внезапно не бросился молодой человек; сбив с ног несколько человек, он пробился к ней и, обхватив за талию, потащил за собой с такой силой, на которую, казалось, не был способен.
— Скорее, мадемуазель, скорее! — повторял он.
— Что вам угодно, сударь?
— Как что, мадемуазель?! Избавить вас от затруднений.
— Где мой отец?
— Не о вашем отце речь! Ведь вас могут растоптать, даже убить!
— О Боже!
— Воспользуйтесь образовавшимся просветом.
— А мой отец?
— Пошли, скорее! Стража сейчас начнет стрелять, а пули слепы… Идемте, мадемуазель, идемте!
Инженю больше не противилась, слыша яростные крики теснимых мятежников и ругань всадников, в темноте избиваемых палками. Вдруг раздался выстрел: выпущенная из пистолета пуля попала в плечо командира стражи Дюбуа.
Выйдя из себя, он приказал своим кавалеристам открыть огонь.
Солдаты исполнили приказ.
Началась стрельба, и после первого же залпа на мостовой можно было насчитать десять — двенадцать трупов.
Тем временем Инженю — девушку быстро тянул за собой незнакомый спаситель — направлялась в сторону квартала, где она жила, беспрестанно повторяя:
— Мой отец! Где мой отец?
— Ваш отец, мадемуазель, вероятно, уже вернулся домой в
— На улице Бернардинцев, близ Телячьей площади.
— Прекрасно, ведите меня туда, — предложил молодой человек.
— Боже мой, сударь, я плохо знаю Париж, — ответила Инженю. — Я никогда не выхожу одна, к тому же сейчас очень волнуюсь! О отец, бедный мой отец! Только бы с ним ничего не случилось!
— Друг мой, — обернулся незнакомец к человеку, который, казалось, шел той же дорогой, — покажите мне, пожалуйста, улицу Бернардинцев.
Вместо ответа, человек поклонился и скорее с видом проводника, нежели простого прохожего, оказывающего услугу, пошел впереди, исполняя просьбу.
Так они прошли три или четыре сотни шагов.
— Ой, мы уже пришли! — воскликнула Инженю. — Мы на нашей улице!
— Чудесно! Теперь, мадемуазель, когда вы уже не так взволнованы, вы ведь узнаете свой дом, не правда ли?
— Да, сударь, конечно.
И Инженю, все сильнее дрожавшая от страха по мере приближения к дому, ускорила шаг.
Наконец они подошли к двери дома Ретифа; он стоял в темном углублении этой мрачной и пустынной улицы, освещаемой лишь красным фонарем, который печально раскачивался на сильном ветру.
И только здесь Инженю посмела посмотреть на того, кто ее спас.
Это был молодой мужчина с благородным лицом и изящной фигурой; его несколько помятый костюм — правда, гораздо меньше, чем дух аристократизма, исходивший от его прически, белья, наконец, от всего его облика, — выдавал в нем дворянина. .
Пока Инженю, с робостью глядя на него, рассыпалась в благодарностях, молодой человек любовался ее красотой и признавался в этом девушке своими дерзкими взглядами.
Инженю отняла свою руку от руки незнакомца.
— Разве вы не предложите мне ненадолго зайти к вам хотя бы для того, чтобы я уверился, что вы в полной безопасности? — спросил он Инженю с той бесцеремонной интонацией, что в те времена была свойственна дворянскому сословию, привыкшему ни в чем не встречать отказа.
— Сударь, моего отца нет дома, — возразила Инженю, — и я не смею без его разрешения пригласить вас.
— Но как тогда вы попадете в дом?
— У меня свой ключ… ключ от прохода к дому.
— А! Чудесно… Вы красивы, дитя мое!
— Ах, сударь! — со вздохом, выдававшим весь ее страх,: ответила Инженю.
— Что-с вами?
— Сударь, я умираю от волнения за судьбу отца.
— Понятно! Вы хотели бы, чтобы я поскорее ушел?
— Ах, сударь, если бы вы могли спасти моего отца так же, как спасли меня!
— Она прелестна! Но как зовут вашего отца?
— Он писатель, зовут его Ретиф де ла Бретон,
— Автор «Ножки Фаншетты» и «Совращенной поселянки»! Значит, вы его дочь! А вас как зовут?
— Инженю.
— Инженю?