Иоанниты
Шрифт:
Не спим мы одни: остальные ребята вымотаны бешенным темпом, в котором приходится нестись за Монархом. Под ногами валяется профессор, что ещё не скоро придёт в себя.
Почти час мы сидели в тишине. Наконец заговорила Виктория:
– Это был Джакомо?
– Надо полагать.
– Мерзость, – дочь аж передёрнуло. – И ты убиваешь таких тварей?
– Бывали и уродливее. Но Пито тоже хорош.
– Не пойму, как его так угораздило.
– Чтобы стать аронакесом, надо сильно этого захотеть.
–
И Викторию можно понять.
– Я думал над этим, – мой взгляд ушёл в никуда, – по-моему, в этом виновата церковь. Серьёзно тебе говорю, они придумали образ грешника, продавшего душу дьяволу. Так люди получают щедрую награду, могущество. Те сумасшедшие, что соглашаются стать аронакесами, думают в том же направлении: слившись с демоном, они станут всемогущими.
– Ты его чуть не застрелил – какое тут могущество…
– Зато коротышка вымахал под три ярда и стал носиться быстрее лошади. Тоже что-то.
Я откинулся назад на неудобном стуле. Голова немного кружится, словно меня вот-вот срубит сон. Не отказался бы.
– Ты говорил, – подпёрла Виктория щёку кулаком, – что для этого нужна душа демона. А эти души…
– После смерти они материализуются в одном из миров. Похоже на клуб дыма или что-то сродни этому. И они начинают всюду летать, просачиваться в порталы… Точно не знаю, что с ними происходит, если они не присосутся к какому-нибудь человеку.
– А почему именно человеку?
– Не знаю, – признаться, я порядком растерялся. – Никогда не видел демона, превращающегося в другого демона… Чёрт знает, может, это возможно.
– А как ты думаешь, с людскими душами случается что-то похожее?
– Я об этом никогда не думал. Странно… В Ордене тоже ни слова о чём-то подобном.
– Но ведь это логично. Чем мы хуже демонов? Ну, или лучше… Тут и не поймёшь, лучше это или хуже.
– По-моему, хуже, – просто-таки выпалил я.
Виктория стрельнула в меня глазами, словно резко против моих слов.
– Погоди, ты говоришь, что было бы плохо, если бы души людей блуждали после смерти, так ведь? – раскладывая по полочкам, спросила дочь.
– Да.
– Не понимаю, что в этом плохого.
– Что ж это за смерть, если душа твоя остаётся жива? Получается, что и жизни не было, раз не было смерти.
– Пап, это чушь полная, – недовольно бросила Виктория. – Что за ересь жизнь мерить смертью?
– Я хотел сказать, что если смерти нет, то чего дорожить жизнью? Вот докажи людям, что у них бессмертные души, так они начнут вырезать друг друга…
– Да с чего им сразу друг друга вырезать?
Я замялся, повертел головой, пытая подобрать слова, какими намереваюсь объяснить расплывчатые эмоции:
– Убийство
– Да я смысл поняла, мне невдомёк, почему ты такого невысокого мнения о людях?
– Ну, они как-то чуть не перебили всех иоаннитов после того, как мы очистили Континент от чумы. Они всего боятся и ведут себя, как волки. Знаешь, в твоей банде порядочные люди, но запихни их в толпу – не узнаешь потом.
Виктория не кинулась спорить, чего я ожидал. Но во взгляде её появилось непрошибаемое несогласие, настолько нелицеприятное, что я поспешил опустить глаза и заняться любованием ногтями. Они, кстати, на редкость мерзко выглядят.
Раньше мне до них и дела не было.
– Всё равно ты меня не убедил, – резюмировала дочь и прикончила бутылку. – Тем более, что если им не знать, про бессмертие души, то…
– Тут тоже ни черта хорошего, – тоскливо выдохнул я. – Людям положено уходить на покой, я в этом, почему-то, уверен. Вот представь, что мама до сих пор где-то есть.
Виктория ничего не ответила, кажется, даже в лице не поменялась.
– Я вот не представляю, что б со мной было, думай я бесконечно, что ещё увижу её. Смирился, что её нет – жизнь спокойнее стала.
– Но жизнь пустая получится.
– А от пустых надежд полнее не станет.
– Не скажи.
Я резко распрямился и строго взглянул на дочь. Из меня полезли нравоучения, на которые я не имею права:
– Так, Виктория, забудь про все эти надежды, самообманы, самоубеждения. От них толку никакого. Самого себя обманывать…
– Хорошо-хорошо, я поняла.
– Я это серьёзно.
– Понимаю, что серьёзно. Только я не верю в серьёзные разговоры, – Виктория скорчила насмешливо-напыщенную гримасу, – они неубедительные, всё равно же только собственные ошибки научат.
– Я просто хотел до тебя донести.
– Папа, постыдился бы: ни разу детей не воспитывал, а тут с ходу решил взрослой дочерью заняться.
Да уж, тут любой трезвой голове очевидно, что без шансов.
Виктория только сейчас убрала пустую бутылку под стол и поднялась. Потянувшись к белому френчу, она предложила:
– Пойдём проветримся?
– Ладно, – не без борьбы согласился я и взял пальто.
Мы прошли по сонному подвалу и поднялись наверх, где хлипкую дверь решили не охранять сегодня. За ней показались улицы Чудо-города, окрашенные последними лучами луны – не за горами утро.
Гольх насквозь пропах пылью, а Фанек даже здесь дышит морем. Свежий воздух, хоть и не самый ароматный. Виктория же с радостью вдыхает его полной грудью.
– Как тебе? – спросила она.
– Что именно?
– Виды вокруг.