Ипподром

Леонов Николай Иванович

Подошел Лева, увидел Крошина, указал на кабинет.

– Николай Тимофеевич занят?

Крошин молча отвернулся. Лева тоже подергал дверь, сказал нерешительно:

– Странно, Николай Тимофеевич очень пунктуальный человек.

Из соседнего кабинета вышел незнакомый мужчина и спросил:

– Товарищи Гуров и Крошин?

– Да, – ответил Лева.

– Николай Тимофеевич мне позвонил, он просит извинить его, скоро будет.

– Хорошо, хорошо, мы подождем, – Лева улыбнулся. – Большое спасибо, – и сел на диван рядом с Крошиным.

Со

дня убийства Крошин полагал, что уголовный розыск ночей не спит, ищет преступника. Если его поймают, то допросы начнут вести начальник управления и прокурор. Конечно, прилетят из Москвы. Не шутка, самого Крошина взяли! А он им показал бы. Взяли-то взяли, да придется отпустить и извиниться. Вам не привыкать. В Москве на Петровке извинялись, а уж здесь-то… Мелко плаваете, не по зубам вам Крошин. Ловите, сажайте слабеньких дурачков, сильные и умные будут жить, как им хочется. Как хочется, а не как предпишете вы.

Он встал и, не обращая на Леву внимания, направился к выходу. Замедлил шаги, ждал – сейчас раздастся: «Стой!», лязгнет затвор пистолета.

Пистолет Левы лежал в сейфе, а он сам сидел не двигаясь и, задумавшись, смотрел в потолок.

В конце коридора Крошин резко повернулся, зашагал обратно. Уйти он не решился и теперь делал вид, что просто разгуливает.

Следователь вышел из дальнего кабинета, открыл дверь, пропустил Леву и Крошина, сердито сопя, занял свое место и сказал:

– Извините за опоздание. Какие же подонки еще ходят по земле! – Он потер ладонями лицо, вздохнул. – На пенсию, хватит. Закончу эти делишки и на покой.

Делишки? Это он, Крошин, проходит по разряду «делишек»?

– Так, Александр Александрович, – следователь похлопал ладонями по столу, тряхнул головой, отгоняя какие-то посторонние, более важные мысли. – На чем мы остановились?

Крошин взглянул на следователя, пожал плечами.

– Ах да, – следователь хмыкнул. – У вас больше вопросов ко мне нет. Так, так, так. А у меня к вам вопросы есть. Только прежде, – он повернулся к Леве, – дружок, папочку из сейфа дай мне, пожалуйста. Коричневая кожаная.

Лева положил перед следователем папку, хотел вновь сесть, но Николай Тимофеевич остановил его.

– Минуточку, сейчас на место положишь. – Он вынул один лист, протянул Крошину: – Постановление о вашем аресте, ознакомьтесь.

Крошин взглянул мельком, спросил:

– На каком основании?

– Мы же договорились, дураков здесь нет, Александр Александрович. – Следователь спрятал постановление в папку, протянул Леве. – Об основаниях мы поговорим позже. Постановление я вам показал. – Крошин вскочил, хотел выругаться, сдержался и спросил:

– Ночевать буду уже в камере?

– Вы, естественно, нервничаете и не обратили внимания, что в постановлении нет даты. – Следователь говорил так, словно решал вопрос: сегодня идти в кино или завтра.

Крошин сел, не забыл поддернуть брюки, привычно задрал подбородок:

– Спрашивайте.

– Вы родились восемнадцатого июня тридцать

третьего года в Ленинграде?

– Да.

– Отец был кадровым военным, мать преподавателем музыки в средней школе?

– Да.

– Отец погиб осенью сорок первого, вы с Марьей Ильиничной, – когда следователь назвал мать Крошина по имени-отчеству, Крошин чуть заметно вздрогнул, – остались в Ленинграде и перенесли блокаду?

– Да.

– Вы очень тяжело переносили голод?

– Как все.

– Как все, – повторил следователь, – но многие умерли.

– Многие, – согласился Крошин.

– Вы начали воровать в блокаду?

– Нет! – Крошин побледнел, взглянул на следователя твердо.

– В каком году в Ленинграде вы пошли в школу? – спросил следователь. Он по-прежнему ничего не писал, не заглядывал ни в какие записи.

Только сейчас Лева понял, зачем Птицын летал в Ленинград.

Крошин, задумавшись, смотрел в окно, улыбнулся чему-то, ответил:

– В сорок четвертом.

– Почему так поздно?

– Болел.

– Чем?

Крошин поморщился, хотел сказать: все это не имеет значения, ближе к делу. Вам не удастся размягчить меня слюнявыми воспоминаниями. Вам не доказать убийства. Суд меня оправдает, если прокурор допустит до суда. За мой арест вы ответите. Как уже отвечали другие. Там, в Москве.

– Я тяжело перенес голод, потом долго не мог ходить, – ответил с вызовом Крошин.

Лева присутствовал при медленном, долгом, тяжелом разговоре, который совершенно не походил на допрос убийцы в прокуратуре. Крошин несколько раз хотел прервать этот разговор, но не мог. Причиной тому отчасти было присутствие Левы. Старый следователь рассчитал точно. Крошин позер, любит публику, большое значение придает оценке своей персоны другими лицами. Если один на один Крошин еще способен отказаться от своего слова, то при зрителе никогда.

Следователь и преступник медленно, неторопливо переходили из класса в класс, в конце концов успешно закончили десятилетку. Причем следователь порой лучше Крошина помнил имена-отчества преподавателей, знал их сильные и слабые стороны.

«Какую же колоссальную работу проделал в Ленинграде мой коллега, – думал Лева. – И всего за двое суток. Как следователь все это помнит?»

Крошин постепенно втянулся в разговор, забыл о сегодняшнем деле, о доказательствах. Сейчас его больше интересовало, что же еще знает этот седой огромный старик о нем, Александре Крошине?

– Закончив школу, я уехал в Москву и поступил в институт. – Крошин придерживался в ответах максимального лаконизма и точности. – Я мог остаться в Ленинграде, но не захотел. Устал от материнской опеки, хотелось самостоятельности. Нет, она не урезала моих прав. Она говорила, что живет лишь для меня, и я все время чувствовал себя должником. Нет, мне не жаль было расставаться ни с мамой, ни с городом. Я торопился уехать. В институт поступил сразу. Да, хотел быть строителем. Не знаю почему, сейчас не помню.