Иприт
Шрифт:
Бездомные пили из городских фонтанов.
Город пил и бредил.
Нефтяная валюта поднималась.
Рек не пил спирта.
Даже хвост его слона подмывали только шампанским.
Печально сидел Рек среди своего гарема.
Все кинематографические артистки были здесь.
Они пели, плясали и плавали в большой прозрачной хрустальной чаше.
Но Рек был мрачен.
«Женщины, — думал он, — хороши только на экране. У меня сто жен — я не могу целовать их всех. Может быть, нанять помощника?»
Но Рек был
— Акции подымаются, — произнес Морган, входя в зал.
— Не одними акциями жив человек, — ответил Кюрре.
— Рек, — возразил Морган, — у вас действительно опущенный вид. Может быть, ваши жены вам не под силу? Но дело не в них. Обувные фабриканты — вот корень зла. Они запрещают атаковать ипритом… Иприт обжигает кожу. Они говорят, что обожженные китайцы не будут покупать ботинки. Наша война не ладится. Мы теряем время, и рабочие всюду недовольны. Я предлагаю устроить религиозно-деловой конгресс в Лондоне. Лига Наций была не плохая выдумка. Нам нужно согласовать разрозненные интересы капиталистического мира. Одним словом, вы помните: «Да будет едино стадо и един пастырь». Выезжайте немедленно в Лондон. Чудеса и знамения уже заказаны. Помещение тоже уже готово.
— А что я получу за это? — ответил Рек.
— Пять процентов с суммы русской контрибуции, — произнес Морган.
— Абгемахт! — радостно воскликнул бывший комиссионер, прикинув в уме цифру.
ГЛАВА 48
О том, как встретились два старых друга, и о том, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ЛОНДОНЕ в этот день
Зал заседания религиозной конференции наполнялся. Одетые в сюртуки американские священники мирно разговаривали с католическими пасторами, одетыми в черные рясы. Греческие священники с длинными волосами, убранными в прически, жались в углах вместе с несколькими сибирскими шаманами, тайно бежавшими из России.
Брамины, факиры, брамы, ламы, муллы, бонзы вполголоса обсуждали положение. Имя Река повторялось всеми.
Предполагалось создать религиозную декларацию, способную объединить всех.
Христианские молодые люди с портретом Кюрре в петлицах обходили всех и тихо уговаривали на эсперанто.
Уже прибыли представители трестов и синдикатов, приглашенные на совещание.
Ждали только Монда и почетного гостя — Река.
Пока совещание не открывалось, делегаты совещались, сговаривались о тезисах, пили чай и грелись у громадных, отделанных мрамором каминов.
— Какой холодный вечер! — произнес молодой иезуит, делегат Италии, греясь у камина зала заседания. — Так и кажется, что там, за окном, туман, и полицейские переводят автомобили через перекрестки улиц, взяв шофера за руку и освещая дорогу карманным электрическим фонарем…
— Как надоели нам иностранцы со своими анекдотами о Лондоне! — спокойно ответил ему сосед, молодой английский офицер. —
— Это прекрасно, — засмеялся итальянец. — А знаете, я в детстве читал, что у вас такой туман, что его скалывают с карнизов дома…
— Да, действительно, — ответил англичанин, — с карниза под куполом собора Св. Павла несколько раз снимали слой кристаллизованной сернокислой извести. Этот осадок образовывался под влиянием серной кислоты, находящейся в атмосфере, на углерод извести, находящейся в камне. Но теперь воздух чист, тумана нет, и он больше никогда не вернется…
— Ну, а как наше заседание? — прервал итальянец, зная по опыту, что хвалить свои порядки англичанин может очень долго. — Заседание будет интересное. Обувные фабриканты все еще отказываются разрешить применить химическую войну на Китай. С Россией тихо, ну, будем надеяться, что нас выручит этот Кюрре. Молодой, но очень талантливый бог. Но где Монд?
— Монд сейчас большой человек, но мы, англичане, требуем аккуратности даже от гениев. Боюсь, что его сегодня очень холодно встретят на заседании.
…………………………………
Монд не был виноват.
— Господин Шульц, — говорил он в это время, — меня ждут деловые люди. Не можете ли вы отложить наше объяснение на вечер?
— Монд, — ответил Шульц, — оставим это заседание. Мы отложили наше объяснение на тридцать пять лет. Тридцать пять лет тому назад я молодым студентом ушел с твоей дороги, замкнулся в свою лабораторию. Это не дало мне счастья. Сейчас я его и не хочу. Но я требую правды… Скажи, ты оскорбил Роберта?
— Шульц, вы сошли с ума! — ответил Монд холодно. — Дела Англии ждут меня.
— Я не пущу тебя, — ответил Шульц, загораживая дверь, — старый обманщик, вор чужих идей. Разве не у меня ты взял мысль о прививке бессонницы.
— Я украл чужую мысль? — вскричал Монд.
— Да, я докажу это лабораторными журналами. Я молчал из-за Роберта.
— Ты лжешь, Шульц.
— А! Оскорбление первой степени. Снимай эспадрон со стены. Да здравствует «Старый Веймар»! Я требую удовлетворения.
— Я не буду салютовать тебе! — проговорил мрачно Монд, снимая фрак и беря в руки эспадрон. — Защищайся!
Шульц отбил удар, и в лаборатории несколько минут были слышны только удары стали о сталь и тяжелое дыхание бойцов.
Силы противников не были равны.
У Монда было преимущество роста, более длинных рук и лучше сохранившегося сердца.
Шульц защищался яростно, но отступал шаг за шагом.
— Ты выиграешь опять, проклятая посредственность! — шептал он, машинально отражая удары тяжелого клинка. — Ты выиграешь, ты хорошо прожил свою жизнь, хорошо ел и не знал угрызений совести… Рыцарская игра, корпорация, честь женщины, нация — я умру, не став умнее.