Ищейка
Шрифт:
— Кто мог видеть, куда вы прятали деньги?
— Никто.
— А муж?
— Муж мой до десяти вечера на машинном дворе сшивается, домой чуть живой приходит.
— А… друг сердечный не мог?
— Какой друг, что вы такое говорите! Я за работой и за детьми света белого не вижу!
— Ну так может вы потеряли эти деньги?
— Да как же я их могла потерять? Я ведь их никуда не носила! Вот в кассовой книге все записано! Да я за десять лет копеечки не взяла! Все знают! У кого хоть спросите!..
Кончилось это тем, что заведующая разрыдалась в голос и допрос пришлось прервать.
— Ну что, Володя, — сказал участковый, подавая
Кроме обычных запахов железа, солярки, коррозии, инструмент хранил и следы прикосновений вполне определенного человека: молодого, но уже распившегося мужчины, равнодушного к своей внешности и одежде, не злоупотребляющего личной гигиеной, курящего все, что бог пошлет, но главным образом сигареты «Астра», имеющего какое-то отношение к автомобилям, кошкам и коровьему дерьму.
Сопровождаемый благоговейными взглядами старух, Кульков покинул магазин, прошелся туда-сюда по улице, потом, не торопясь, обследовал соседние огороды и на узенькой, прихотливо вьющейся по задворкам тропинке буквально напоролся на искомый запах, уже сильно ослабленный, полустертый утренним туманом и свежим ветерком.
Шагавший вслед за Кульковым участковый сразу все понял и склонился над тропинкой, внимательно рассматривая глубоко отпечатавшиеся в сырой глине следы.
— Один вроде был?
— Один, — подтвердил Кульков. — Парень еще. Помоложе нас с тобой. Этой дорожкой пришел, этой и ушел.
— Сапоги резиновые. Размер примерно сорок третий. Похожий след и в магазине остался.
Они долго шли по голому грязному лугу, еще с осени выеденному и вытоптанному колхозной скотиной (здесь им попалась раздавленная рубчатой подошвой подсохшая коровья лепешка, что объясняла связь вора с крупным рогатым скотом), потом пересекли широкую полосу жнивья, присыпанного кое-где перепревшими прядями соломы, и спустились к речке, прямой, как стрела и почти заросшей болотными травами.
— Рудица, — сказал участковый. — Я здесь тонул когда-то. Была речка как речка, а теперь канава.
Действительно, речкой здесь и не пахло. Пахло хлоркой, ржавчиной и аммиаком. Тропа взбежала на холм, за которым открылись изумрудные поля озимой пшеницы. Время от времени Кульков приседал и принюхивался, всякий раз убеждаясь, что они идут правильно. В воздухе запах уже исчез и лишь земля хранила его.
— Куда мы этой тропкой выйдем? — спросил он.
— На трассу. Тут до нее самый короткий путь.
— Может кто из местных залез?
— Да нет. Местные все робкие. Скорее свое отдадут, чем чужое возьмут. А дорожка эта многим известна. Дачники по ней частенько ходят… Слушай, ничего если я закурю?
— Кури, я против ветра стану.
Кульков в душе давно симпатизировал Скворчевскому. Был тот мужиком рассудительным, добродушным и по-крестьянски основательным, перед начальством не лебезил, себя в обиду не давал, чтя законы, не забывал и о здравом смысле. Конечно, как у всех нормальных людей, были свои маленькие слабости и у него. Притчей во языцех стала его затасканная, облезлая папка. Чем бы Скворчевский ни занимался, тащил ли пьяницу в вытрезвитель, объяснял ли свинаркам тонкости уголовного права, ремонтировал ли служебный мотоцикл или отдыхал с приятелями на речке — он никогда не выпускал ее из рук. Даже хлебая в столовой борщ, он всегда плотно прижимал папку локтем к правому боку. Незаметно засунуть в нее кирпич, полено или пустую бутылку считалось в отделе чуть ли не высшей доблестью, и случалось,
— Ну что, тронемся дальше? — сказал он, затоптав каблуком окурок.
— Тронемся, — согласился Кульков.
Спустя четверть часа с гребня очередного холма они увидели впереди серую полоску дорогой, по которой в обе стороны сновали крошечные разноцветные автомобили, казавшиеся отсюда юркими весенними жучками.
На обочине шоссе, в нескольких шагах от кромки бетонного покрытия тонюсенькая ниточка живого человеческого запаха обрывалась, исчезала, поглощенная дизельным чадом, развеянная стремительными воздушными вихрями.
— Здесь его машина ждала, — сказал Кульков.
— Похоже, что так, — согласился участковый. — Вот след правого протектора. «Москвич», скорее всего.
— Было их, значит, двое. Про первого я тебе все рассказал. А про второго… — Кульков глубоко втянул в себя воздух, вновь уловив ничтожную частичку загадочного мятного запаха — запаха боли, лекарств, старости. — Про второго ничего не скажу. Вот только капли какие-то он принимает. Скорее всего от сердца. Но точно не знаю…
Следующей ночью в деревне Каменке, совсем на другом конце района, был обворован небольшой промтоварный магазин. В понедельник Такая же участь постигла орсовский универмаг на станции Барсуки. Во вторник злодеи сделали себе выходной, а в среду, четверг и пятницу тряхнули еще три магазина подряд, в том числе один городской, охраняемый ночной милицией. Прибывший через пять минут дежурный наряд, не обнаружил ничего, кроме расколотой витрины. Преступники, а вместе с ними и полторы тысячи рублей, спрятанных под бочкой с атлантической сельдью, бесследно исчезли.
Вся районная милиция буквально сбилась с ног. Инспектора уголовного розыска и участковые все ночи напролет мотались по проселкам, а днем отсыпались. На трассе были установлены дополнительные посты, регистрировавшие номера всех транспортных средств, проезжавших мимо после полуночи. Из Управления «для оказания помощи» прибыла целая бригада майоров, еще более усугубивших неразбериху и сумятицу. Было задержано полтора десятка подозрительных граждан, один из которых действительно сознался в краже велосипеда, совершенного им лет двадцать назад, еще в подростковом возрасте. Всем завмагам было дано указание на ночь забирать выручку домой, однако большинство из них наотрез отказались — дескать, своя жизнь дороже (к этому времени по району уже разнесся слух, значительно преувеличивающий численность и опасность преступников, якобы уже повесившей на громоотводе строптивого сторожа и в упор расстрелявшей из автоматического оружия милицейскую засаду). На механическом заводе в спешном порядке изготавливались металлические ящики для хранения денег — сейфы давно числились в дефиците и о том, чтобы снабдить ими каждый магазин, не могло быть и речи.
В этой заварухе о Кулькове забыли, тем более, что его заключение о первой краже было вначале начисто опровергнуто Печенкиным, а потом и высмеяно Дирижаблем. Он исправно приходил на службу, помогал дежурному отвечать на телефонные звонки, носил из столовой обед для административно арестованных и подсоблял машинистке Вальке подшивать служебные бумаги. Свободного времени сейчас было у Кулькова более чем достаточно и он посвящал его размышлениям. Мыслить абстрактно он не любил, занимали его вопросы чисто практические, а в особенности эта треклятая серия краж.