Исход (часть 1)
Шрифт:
Владимир наклонился к нему, молча разглядывая его мягкие кожаные сапоги, матерчатые штаны на тонких старческих ляжках, вздрагивающие темные щеки, низкий лоб и маленькие, еще бессмысленные глаза. И обкуренную трубку в зубах.
Владимир сел на колкое жнивье и засмеялся, неловко закидывая голову назад. Трубка в зубах у маленького старика зашевелилась, он поднял руку, взял трубку, поморгал и спросил:
— Ты чего?
Новый приступ смеха заставил старика заерзать:
— Тю-тю! Ты чего, родимчик схватил? Холера ты, холера! — ругался старик, оглядываясь по сторонам и ища глазами. За спиной у него болтался
— Ты кого зовешь? — спросил Владимир, и старик на минуту умолк, посмотрел на Владимира и зло сплюнул:
— А тебе что? Ее, проклятую, на чем я теперь поеду? У меня ноги порченые, двух верст не ушагаю. Зорька! Зорька! Зорька! Ах, дура-корова, сколько с ней мучился, пока приспособил! — Он, кряхтя, поднялся.
— Вы откуда, отец?
— Гомельщане, переверни тебя в три погибели! — Старик покосился на небо. — Силен, вражья душа! Как ястреб на курочку — хап, хап! Месяц целый долбит и долбит, мы туды, и он туды, мы сюды, и он сюды.
Старик шагнул к Владимиру, остановился над ним.
— Так-то нас учить, милый. Он долбит, а ты сидишь ржешь. Дурак, чего ржешь жеребцом?
— Я?
— То оно и есть — ты. — Старик рассерженно обдернул на себе рубаху.
— Так на корове…
Старик отвернулся, он не желал больше терять времени, сунул в зубы трубку и вприпрыжку кинулся, куда-то в сторону.
Солнце садилось, и над полями и дорогами начинало гаснуть небо, из оврагов и канав сочились легкие сумерки, и оттуда, где была станция, донесся короткий гудок паровоза.
— Ну, что, проводил? Все в порядке?
— Не знаю. Ночью должны отправить. Чего мы-то сидим?
— Армия пойдет, и мы пойдем.
— А успеем?
— Народ не бросишь, Владимир Степанович. Вот и мне пришлось на старости лет в начальстве походить.
— Вчера Киевским шляхом всю ночь войска шли.
— У нас беженцы опять. Все село забито, хоть разорвись, — детишек кое-как разместили, взрослые во дворах, в сараях.
— Пока ночи теплые, ничего.
На завалинке у избы Егора Ивановича Родина сухо, кусты сирени совсем закрыли окна. В той стороне, откуда должна была взойти луна, небо засветилось, и тень от избы взгорбилась далеко на дороге. Безветренно, запах дыма тянет со всех концов — беженцы варят похлебку, устали за долгий тяжелый день, голодные ребятишки никак не могут угомониться.
— Страдает народ, — сказал Егор Иванович, прислушиваясь. — А уж чем детишки-то виноваты? Вот Юрка, шельмец, ушел к тетке в Черный Лог. Не хочу его оставлять; скоро шестнадцать парню. Завтра должен вернуться. А лошадь с телегой у меня во дворе — держу на всякий случай.
— Четыре ноги, одна голова… Далеко ускачем.
Становилось прохладнее, Егор Иванович курил, и махорка в самокрутке горела с легким треском. На улицах села слышался говор, огней не видно — запрещено, да и боялись: сверху то и дело слышится гул, иногда можно различить в ясном звездном небе темные скользкие тени самолетов.
Кто-то из мальчишек, задыхаясь от бега, неожиданно вывернувшись, влетает на крыльцо:
— Дядя Егор! Дядя Егор! Наши войска опять пошли. Страсть. Шляхом идут!
Егор Иванович, докуривая, еще раз затянулся, разглядывая мальчишку,
— Это ты, Митек? Так что там?
— Войска, говорю, пошли.
— А, ну ладно, ступай. Тебе спать давно надо. Войско войском, а тебе спать надо. Ступай.
Мальчишка сошел с крыльца, сделал несколько степенных шагов и сорвался в бег, исчез в темноте.
Егор Иванович похлопал себя по карманам, ища спички.
— Давай тащи свое барахло ко мне, — сказал он наконец. — Дождемся зорьки, двинемся. Пойдем посмотрим, — предложил он и первый сошел с крыльца, ступени под ним прогибались, поскрипывали.
Встревоженное село гудело из края в край, хлопали двери, люди стояли толпами, бабы переговаривались через улицу. Беженцы возились у своих телег, машин и тележек, плакали дети, кто-то кого-то потерял и, разыскивая, бегал по селу. Слышался взволнованный женский голос: «Маруся! Марусенька! Маруся!» Ржала лошадь, из-за огородов доносился тяжелый и плотный шум движения большой массы людей, машин, конных обозов, резко и методично, с ровными интервалами пронзительно скрипело тележное колесо. Пахло горелым углем и дымом, знакомое село с улицей, заставленной подводами и грузовиками, с встревоженно движущимися тенями людей, с настойчивым шумом движения, доносившегося со шляха за огородами, вызывало щемящее чувство зыбкости, обреченности и заброшенности. Звезды над селом высыпали крупно. Егор Иванович поглядел на них, задрав голову, и сказал:
— Пойдем, Владимир Степанович, на огороды, надо самим увериться.
Они перелезли через изгородь, прошли по грядкам огурцов и помидоров, потом по картофельной меже к концу огорода, перелезли еще через одну изгородь и вышли на гусиный выгон. Выеденная, выщипанная птицей земля, с жесткой, совсем короткой травой твердо шла под ноги, была непривычно матовой от обильно упавшей росы. За выгоном, за глубокой канавой начинались темные конопляники.
— Хороша конопля уродилась, — сказал Егор Иванович, раздвигая перед собой терпко, почти дурманно пахнущие, высокие и крепкие стебли. — Добро пропадает, как подумаешь.
— В этом году и пшеница хороша, Иванович.
— Как на пропасть. Коноплю брать пора, сыплется.
— Тише, Иванович, шарахнут с дороги, сейчас долго не будут разбираться. Немцы парашютистов забрасывают в тылы.
Скоро они остановились и стали глядеть сквозь поредевшую к шляху коноплю на шумный усталый поток из солдат, орудий, тракторов, конных обозов, кухонь. Всходила луна — огромная, жидкая, она уже показалась на две трети, оторвалась от темного горизонта нижним краем, сразу уменьшилась и поползла в небо. На шляху, перекрывая шум и лязг, кто-то мальчишески звонко, с надсадой, закричал:
— Кирюшкин! Кирюшкин! К комиссару! Э-эй! Степа-анов!
Егор Иванович послушал, как, перекатываясь и замирая, по шляху передавалось разноголосо: «Степанов! К комиссару!» — угнул голову, молча повернул назад.
— Ну, что решаем, Егор Иванович?
— На зорьке двинемся. Юрка иль не поспеет? Жалко парня бросать.
— Придет.
— Придет не придет… Собирай там какие пожитки, приходи ко мне. Чуть развиднеет — тронемся.
В лунном свете лицо у Егора Ивановича голубовато-блеклое, лоб под козырьком фуражки, в тени, белки глаз тоже светятся голубоватой белизной.