Исход. Том 2

Кинг Стивен

Всеми овладело нечто вроде покорного страха, постепенно сменившего вчерашнее благодушие. Несмотря на властную силу снов, благодаря которым матушка Абигайль стала в Зоне чуть ли не полубогом, большинство людей претерпели достаточно лишений, чтобы реалистически взглянуть на проблему ее выживания: старушке давно перевалило за сто, и она провела целую ночь одна-одинешенька в своих странствиях. А теперь наступила и вторая ночь.

Парень по имени Норман Келлог, преодолевший расстояние от самой Луизианы до Боулдера с группой из двадцати человек (они пришли накануне в полдень), узнав об исчезновении матушки Абигайль, бросил свою бейсбольную кепку оземь и в сердцах произнес:

— Ну что у меня за удача такая… так кто там у вас за ней охотится?

Чарли

Импенинг, ставший кем-то вроде внештатного предрекателя судеб в Зоне (именно он разнес «радостную» весть о неминуемом снеге в сентябре), первым предположил, что исчезновение матушки Абигайль, возможно, знак, что им всем пора отсюда сматываться. В конце концов, Боулдер находится слишком близко. Слишком близко к чему? Сами знаете, к чему он слишком близок, а в Нью-Йорке или в Бостоне Чарли, сыну Мэвиса Импенинга, будет во сто крат безопаснее. Но его никто не поддержал. Все слишком устали и были готовы остаться. Если похолодает и не заработает отопление, они, возможно, и двинутся в путь, но не ранее. Они еще зализывали раны. Импенинга вежливо спросили, не собирается ли он отправиться в одиночку? Импенинг ответил, что он свято верит и дождется того, как еще некто увидит свет из тернового куста. Отсюда и пошел гулять слух, будто Глен Бейтмен высказал мнение, что из Чарли Импенинга получится неплохой Моисей.

«Покорный страх» — именно так Глен Бейтмен охарактеризовал чувство, охватившее их сообщество, потому что все они по-прежнему оставались здравомыслящими людьми, несмотря на свои сны и на глубокий страх того, что может твориться по ту сторону Скалистых гор. Суеверию, как и истинной любви, нужно время, чтобы созреть и самовыразиться. Построив амбар, говорил Глен Нику, Стью и Франни после того, как темнота приостановила их поиски, вы вешаете над дверью подкову зубцами вверх, чтобы удача не покидала вас. Но если один гвоздь выпадает и подкова переворачивается зубцами вниз, вы же не покидаете амбар.

— Может быть, и наступит день, когда вы или ваши дети, возможно, покинут амбар, если подкова спугнет удачу, но до этого пройдут еще многие годы. Именно подобным образом мы чувствуем себя сейчас — немного странно и потерянно. Но это, я думаю, пройдет. И если матушка Абигайль мертва — но Бог хранит ее, как я надеюсь, — то лучшего времени, вероятно, и придумать невозможно, чтобы сохранить душевное здоровье нашего сообщества.

Ник написал: «Но если ей предназначено было служить препятствием для нашего Противника, его противовесом, то кто-то же и здесь должен сохранять весы в равновесии…»

— Да, понимаю, — мрачно согласился Глен. — Я знаю. Может, и вправду проходят дни, когда подкова уже не так важна… или уже прошли. Поверьте мне, я понимаю это.

Франни спросила:

— Неужели вы на самом деле думаете, что наши внуки будут суеверными аборигенами, Глен? Колдунами и шаманами, своими ритуалами призывающими удачу?

— Будущего мне не дано знать, Фран, — сказал Глен, при свете лампы его лицо выглядело старым и изможденным, как у колдуна-неудачника. — Я даже недостаточно отчетливо понимал то воздействие, которое оказывала матушка Абигайль на сообщество до того, как Стью растолковал мне это в ту ночь на горе Флагстафф. Но я знаю одно: все мы находимся в этом городе благодаря двум причинам. Супергрипп мы можем отнести на счет глупости рода человеческого. И не столь важно, кто это сделал: мы, русские или латыши. То, кто именно опрокинул мензурку, теряет всякое значение перед лицом всеобщей истины: «В конце всякого рационализма лежит общая могила». Законы физики, законы биологии, математические аксиомы, все это является частью смертельной ловушки, потому что мы — такие, какие есть. Не будь Капитана Мертвая Хватка, появилось бы что-нибудь другое. Модно было обвинять в этом «технику», однако «техника» — лишь ствол дерева, но не его корни. Корнями же

является разум, и я определил бы это слово следующим образом: рационализм — это идея о постоянном познании чего-либо в состоянии бытия. Это смертельная ловушка. И рационализм всегда был ею. Именно поэтому, если угодно, супергрипп можно отнести на счет рационализма. Но другой причиной, по которой мы все здесь находимся, являются сны, а сны иррациональны. Мы договорились не говорить об этом простом факте на заседании комитета, но сейчас мы не на заседании. Поэтому я выскажу то, что все мы считаем истиной. Все мы находимся здесь по воле сил, нам не понятных. В моем понимании это означает, что мы начинаем принимать — пока только подсознательно, с неоднократным откатом назад из-за нашей культурной отсталости — иное определение сути существования. Идею, что мы никогда не сможем что-либо понять о состоянии бытия. И если рационализм является смертельной ловушкой, то иррационализм вполне может стать спасительной ловушкой… по крайней мере, пока не появятся обратные доказательства.

Очень медленно Стью произнес:

— Ну, я тоже суеверен. Надо мной смеялись из-за этого, но это так. Я ведь знаю, что абсолютно все равно, зажжешь ты две или три сигареты от одной спички, но от двух я не нервничаю, а вот от трех — да. Я не хожу под лестницами и стараюсь обойти вокруг, если дорогу перебежала черная кошка. Но жить без науки… поклоняясь солнцу, может быть… считая, что чудовища перекатывают по небу шары, когда гремит гром… все это меня как-то не вдохновляет, Плешивый. Да, это кажется мне своего рода рабством.

— А если все это так и есть на самом деле? — тихо спросил Глен.

— Что именно?

— Представь, что эра рационализма прошла. Я сам почти полностью убежден, что так оно и есть. Она и раньше приходила и уходила, как вы знаете; она почти оставила нас в шестидесятые годы, в так называемый период Водолея, и она была в чертовски долгом отпуске в средние века. И представьте… представьте, когда рационализм уходит — словно яркий свет на время покидает нас, и мы можем видеть… — Он задумался, как бы вглядываясь в себя внутренним оком.

— Видеть что? — спросила Франни.

Глен поднял на нее глаза: серые и странные, они, казалось, светились каким-то внутренним светом.

— Сокрытую магию, — тихо произнес он. — Целую вселенную чудес, где реки текут в горы, а не с гор, в лесной чащобе обитают тролли, а в горных пещерах притаились драконы. Но и другие поразительные чудеса, белую власть. «Лазарь, явись». «Дочь Иаира, встань». Вода превращается в вино. И… и кто знает, может быть… изгоняются дьяволы. — Помолчав, он улыбнулся. — Спасительная ловушка.

— А темный человек? — глухо спросила Франни.

Глен пожал плечами:

— Матушка Абигайль называла его Отпрыском Дьявола. Может быть, он просто последний колдун, заклинатель рациональной мысли, собирающий технические средства против нас. И может быть, есть еще нечто, нечто намного более черное. Я знаю только, что он есть, к я уже больше не думаю, что социология, психология или еще какая-нибудь логия положат ему конец. Думаю, это сделает только белая магия… И наша белая колдунья бродит где-то там одна-одинешенька.

Глен с трудом закончил последнюю фразу и быстро опустил глаза.

Снаружи была лишь тьма, порывы ветра с гор бросали в окна гостиной Стью и Франни пригоршни дождя. Глен раскуривал свою трубку. Стью вытащил из кармана пригоршню мелочи и потряс ею в ладонях, а затем посмотрел, сколько вышло «решек» и сколько «орлов». Ник, машинально рисуя узоры в блокноте, представлял в своем сознании пустынные улицы Шойо и слышал — да, слышал, — как голос шепчет ему: «Он идет за тобой, немой. Он уже близко». Когда Глен и Стью разожгли огонь в камине, все они долго, в полном молчании смотрели на языки пламени.