Исход
Шрифт:
— Да. Меня пошлют, вероятней всего, в Эйн-Ор, в штаб Пальмаха долины Хулы. Он хочет, чтобы я проинспектировал наши силы в каждом населенном пункте.
— Это хорошо. Тебя так долго не было с нами. Мать будет рада, что сможет тебя немножко побаловать.
— А как твои дела, отец?
Барак погладил рыжую бороду и хлебнул коньяку.
— Авидан хочет, чтобы я поехал в Лондон для участия в переговорах.
— Я так и думал.
— Понятно, что мы должны и дальше добиваться политической победы. Ишув пока не может позволить себе вооруженную борьбу. Значит, мне придется ехать в Лондон. Как ни неприятно,
Ари встал и заходил по комнате. Он уже почти жалел, что Авидан не дал ему новое задание. Когда день и ночь работаешь, по крайней мере не остается времени думать о страшной действительности, угрожающей существованию ишува.
— К Тахе в Абу-Йешу не собираешься?
— Почему его не было сегодня? Что-нибудь случилось?
— То, что случается теперь всюду в стране! Двадцать лет мы жили мирно и дружно с арабами Абу-Йеши. Я дружил с Камалом добрых полвека. А теперь будто кошка пробежала между нами. Мы их всех знаем по именам, бывали у них в гостях, вместе гуляли на свадьбах, они учились в наших селах. Ари, что бы ни случилось, они наши друзья. Не знаю, где искать ошибку, но знаю, что ее надо во что бы то ни стало исправить.
— Я схожу к нему завтра, как только отвезу миссис Фремонт в Ган-Дафну.
Ари стоял, прислонившись к полкам, на которых стояли книги еврейских, английских, французских, русских классиков. Он провел рукой по корешкам и, поборов нерешительность, резко обернулся к Бараку:
— Я в Иерусалиме видел Акиву.
Барак открыл было рот, но все же не дал вырваться наружу вопросу о здоровье брата.
— Не будем говорить о нем в моем доме, — ответил он тихо.
— Он сильно постарел. Ему уже немного осталось. Он умоляет тебя помириться хотя бы ради памяти отца.
— Перестань, Ари. Не хочу даже слушать об этом.
— Неужели пятнадцати лет мало?
Барак выпрямился во весь рост и посмотрел сыну в глаза:
— Он ссорит между собой евреев. Сейчас его люди настраивают против нас жителей Абу-Йеши. Пускай ему Бог простит, но я ему этого никогда не прощу.
— Отец, послушай…
— Спокойной ночи, Ари.
На следующее утро Китти распрощалась с семейством Бен Канаан, и Ари повез ее горной дорогой в Ган-Дафну. В Абу-Йеше он сделал короткую остановку, чтобы передать Тахе, что вернется через час.
Чем выше они поднимались в гору, тем больше Китти не терпелось увидеть Карен. Она тревожилась — как-то все получится в Ган-Дафне? Почему Иордана так вела себя с ней: из ревности или она ненавидит других только потому, что они другие? Еще Хариэт Зальцман предупреждала: вы здесь чужая. Китти старалась быть любезной с евреями, но, может быть, подсознательно отстранялась от них, и это было заметно. Уж какая есть, думала Китти, в той стране, откуда я приехала, людей оценивают по поступкам.
Пока они ехали по безлюдным горам, ей стало тоскливо и одиноко.
— Мне придется сразу уехать, — сказал Ари.
— Но вы будете заезжать?
— Время от времени. А вам хочется, чтобы я приезжал, Китти?
— Да.
— В таком случае постараюсь делать это почаще.
Они проехали последний поворот, и пред ними раскинулось плато Ган-Дафны. Доктор Либерман, оркестр села, учителя, дети с «Исхода» собрались вокруг статуи девушки в центре газона и устроили
Когда возбуждение улеглось, доктор Либерман и Карен повели Китти по аллее, вдоль которой стояли чистенькие двух — и трехкомнатные коттеджи для администрации, и остановились перед белым домиком, который утопал в цветах.
Карен взбежала на крыльцо, распахнула дверь и, затаив дыхание, посмотрела вслед Китти, которая медленно вошла в дом. Комната, предназначенная служить гостиной и спальней, была обставлена просто, но не без изящества. На кушетке лежали занавески и покрывало из грубого местного полотна, везде стояли букеты цветов и висел транспарант, написанный детской рукой: «Шалом, Китти!» Карен подбежала к окну, отодвинула занавеску, и перед ними открылся чудесный вид на долину, лежавшую метров на шестьсот ниже Ган-Дафны. В домике был еще небольшой рабочий кабинет, маленькая кухня и ванная. Все выглядело чрезвычайно мило и трогательно.
— Ну, а теперь иди, — сказал доктор Либерман, ласково подталкивая Карен к двери. — Ты еще наговоришься с миссис Фремонт. Иди, иди.
— До свидания, Китти.
— До свидания, родная.
— Вам нравится? — спросил он.
— Спасибо, мне здесь будет очень удобно.
Либерман присел на край кушетки.
— Дети с «Исхода» трудились день и ночь, когда узнали, что вы будете работать в Ган-Дафне, — покрасили домик, сшили занавески, посадили цветы. Теперь в вашем палисаднике растут все цветы, какие только водятся здесь. Просто сладу с детьми не было. Уж очень они вас любят.
Китти была тронута до глубины души.
— Я этого ничем не заслужила.
— Дети чувствуют, кто им действительно друг. Может быть, пройдемся по Ган-Дафне?
— С удовольствием.
Китти оказалась почти на голову выше своего нового начальника. Они медленно пошли к административным зданиям. Доктор Либерман то держал руки за спиной, то хлопал себя по карманам в поисках спичек, чтобы прикурить.
— Я приехал из Германии в 1933 году. Мне с самого начала было ясно, что там назревает. Моя жена умерла сразу после переезда сюда. После ее смерти и до 1940 года я преподавал классическую филологию в Иерусалимском университете. Потом Хариэт Зальцман предложила мне основать здесь молодежное поселение. Это было как раз то, о чем я мечтал долгие годы. Покойный мухтар Абу-Йеши, очень великодушный человек, отдал нам это плато. Если бы все арабы и евреи жили между собой так же мирно! У вас нет спичек?
— К сожалению, не захватила.
— Ничего, я и так курю слишком много.
Они подошли к газону в центре села. Отсюда открывался вид на долину Хулы.
— Вон там, в долине, наши поля. Их нам дал мошав Яд-Эль.
Они остановились перед статуей.
— Это Дафна. Она была из Яд-Эля, воевала в Хагане и погибла. Ари Бен Канаан очень любил ее. Ее именем названо наше селение.
У Китти сжалось сердце будто от ревности. Пусть это только изваяние, а все-таки Дафна сильнее ее. Бронза изображала крестьянскую девушку, похожую на Иордану или тех девушек из селения, которые приходили вчера к Бен Канаанам.