Исход
Шрифт:
Ванданов, обращаясь к своим охранникам, говорит им:
— Ищите Хатан Батора, скорее.
И в это время тишину ночи взорвал выстрел — один, второй, десятый.
Это Мунго и оставшийся возле коней охранник отстреливаются от хунхузов, которые бегут к воротам тюрьмы. Метко стреляет Мунго, не спеша, выборочно.
Застонал охранник, сидевший на лошади подле него, сполз с седла.
Мунго видит, как из ворот тюрьмы выбегает Ванданов с тремя спутниками, чуть не волоча под руки императора Богдо Гэгэна. Они
— Придержи их, придержи хунхузов.
Мунго кивает головой. Всадники уносятся в ночь. Хунхузы кричат что-то, а Мунго неторопливо, прислушиваясь ко все удаляющемуся конскому ржанию, продолжает стрелять в солдат. Потом, когда топот коней стих, он дал шпоры своему коню и ринулся вслед за скрывшимися в ночи: Ему нужно было проскакать через площадь, залитую лунным светом, и когда ему оставалось еще два шага до темноты, до тени от высокого забора, шальная пуля свалила его лошадь.
Конь придавил Мунго, хунхузы бросились к нему, стали бить ногами в лицо. Они что-то кричали ему и волокли по лунной улице к тюремным воротам.
ТЮРЬМА. Сумеречно. Два ящика. Из отверстий, проделанных в ящиках, с деревянными колодками на шее торчат две головы, одна против другой. Ящики маленькие — не повернуться. В ящиках двое — Хатан Батор Максаржав и Мунго. Мунго весь окровавлен, а лицо Максаржава желто и пергаментно, хотя и без следов побоев.
Мунго пробует вертеть шеей. Скулы играют на щеках.
Хатан Батор тихо спрашивает его:
— Что ты сделал такое, что они удостоили тебя такой чести? В эти ящики хунхузы сажают самых именитых врагов.
— Я помог освободить императора.
Хатан Батор кивнул, чуть улыбнулся:
— Сделал — не бойся… Боишься — не делай…
Мунго посмотрел на своего соседа и спросил:
— Кто ты, чтобы меня учить?
— Хатан Батор Максаржав.
Мунго посмотрел на него и сказал:
— За тебя поют молитвы во всех монастырях.
— Видно, без пользы. Может, неделю продержусь, сил нет больше.
Открылись ворота тюрьмы, и яркий солнечный свет ворвался в это жуткое вместилище пыток, крови и слез. Трое хунхузов подошли к ящику, в котором был заключен Мунго, и один из трех, развернув свиток, зачел:
«Бандит Мунго Харцкай приговаривается наместником к смертной казни — четвертованию, завтра утром, с восходом солнца».
Так же, как появились, хунхузы ушли — будто истуканчики. Ступают ровно, говорят тихо, в глаза не смотрят.
Затворили за собой дверь. Лязгнул ключ, и снова стало темно и сумеречно.
— Мне погибать не страшно, — сказал Мунго, — я сто раз умирал, я привык умирать. Хатан Батор Максаржав, спаси Иртынцыцык.
Хатан Батор пожевал губами, спросил:
— Жена?
— Невеста.
— Где она?
— Где-то в Урге… Хунхузы
— Как я ее узнаю?
Мунго долго молчал, а потом вдруг лицо его разгладилось от морщин, он вздохнул — как-то прерывисто, по-детски — и сказал, улыбнувшись:
— Она самая красивая под солнцем.
Гремит уличный бой. Ургу пытаются удержать хунхузы, но с сопок, тесня противника, растекаются лавиной войска барона Унгерна.
Унгерн со своим штабом стоит возле монастыря Кандан, наблюдая в бинокль за боем.
Оборачивается к свите и говорит:
— Возле реки хунхузы здорово держатся.
Встречается глазами с Сомовым, щурится, цедит:
— Ну что, координатор? Координировать легче, чем землю жрать?
— Барон, образность вашего языка меня подкупает.
— Мой маленький анфан тэррибль, история простит мне мой язык — история не простит только одного — бездействия…
— Вы позволите мне покинуть вас?
— Караван в Харбин ожидается послезавтра.
— Я имею в виду передовую, барон, передовую.
И не дождавшись ответа барона, Сомов пустил коня вперед.
Сомов пришпорил коня и пустил его туда, в самое пекло уличного боя. Унгерн долго смотрел ему вслед, потом подмигнул Ванданову и сказал:
— Скоро вернется. Штабист. А в седле, между прочим, держится неплохо. Только здесь не Елисейские поля.
А то место, куда скачет Сомов сейчас, — гостиница для офицеров-хунхузов, превращенная в крепость: два пулемета держат все улицы под обстрелом.
Сомов спустился в город, привязал коня к заборчику, лег рядом с казаками.
— Ну? — спросил он. — Что лежим? Устали?
— Ваше благородие, из пулеметов садят, головы не подымешь. Вон сколько наших покосили.
— Гранаты есть?
— А какой толк? Не достанешь их. Там штаб у них, офицеры живут.
— Отползайте за пагоду, — попросил Сомов, — не все, не все. Вы постреливайте, шумите больше.
Трое казаков отползли вместе с Сомовым к лошадям. Сомов достает из кожаного подсумка веревки, бросает их казакам.
— А ну привязывайте меня под брюхо.
— Ваше благородие, лошадь повалят, вас замнет.
— Ну! — прикрикнул Сомов. — Быстренько.
Выносится из-за маленькой пагоды конь, несется во весь опор через площадь к зданию хунхузского штаба, там, где пулеметчики засели. Конь без седока, на седло накинута попона — цветастая, видно, какому князю конь принадлежал. Пулеметчики смотрят на коня, который несется через площадь, смеются, говорят что-то друг другу. Один из них скручивает лассо, чуть поднимается с земли — хочет заарканить коня, но в это мгновение Сомов бросает две гранаты — одну за другой. Грохочут разрывы, ржет конь, поднявшийся на дыбы, ревут казаки, бросившиеся в штыковую.