Иск
Шрифт:
Если бы он тогда не пытался увлечь за собой Карсона… Уничтожил бы его, растер, как червя. И не было бы сейчас горького отчаяния, не было бы перед ним черной пустоты.
Что-то там говорил Карсон, Брюгге перебивал его вопросами, но все это не имело ни малейшего значения. Ярмарка гудела, суетилась, торжествовала, и он не хотел прислушиваться к ее гомону.
Внезапно он услышал крик:
— Это ложь! Этого не может быть!.
Людвиг открыл глаза. Человек в наручниках кричал:
— Я не верю!
— Можете верить или не верить. Можете спросить у мистера Людвига, вру ли я, правильно ли я излагаю план Омега.
Полковник Ларр повернулся к Людвигу.
— Вы действительно хотели развязать ядерную войну? —
Еще одно ничтожество. Еще один червь, скручивающийся от ужаса при мысли о конце. Почему они все так боятся смерти? — думал Калеб Людвиг. Ведь смерть — это покой, это освобождение от суеты сует. И если он не позволил до сих пор, чтобы его унесли ласковые волны небытия, то только из-за Плана. Из-за великой гармонии, которую, как он верил, ему было суждено принести в мир.
Полковник Ларр смотрел на молчавшего Людвига. Значит, это правда. Значит, и он, Ларр, должен был сгореть через несколько дней. И жена его. И двое детей. Все сгорели бы в адском пламени. Превратились в горстку пепла. Эти безумцы хоть спрятались в искусственные тела. А его — в ядерную печку. И в одно мгновение жизненный чертеж, который он привык видеть перед собой, пожелтел, стал коричневым, начал корежиться, скручиваться, вспыхнул и исчез.
И впервые за долгие, долгие годы полковник Ларр растерялся. Как просто все было и ясно, так уверенно шла вверх его жизненная линия на чертеже. И вдруг — ни чертежа, ни жизненной линии. Ни компаса, ни ориентиров, ни маяка. Все предали его. Вот тебе и трамплин, о котором говорил генерал Иджер. Трамплин, который выбросил его из привычной жизни в пустое поле, где его окружали лишь холмики жирного пепла. Эта горстка — смешливая Мэгги, такая веселая и красивая в свои тридцать девять лет. Эта горсточка — дочка Колин, уменьшенная копия своей матери. Эта — сын Роберт, серьезный и вдумчивый человечек шести лет от роду. А эта — он сам. Вьючный мул генерала Иджера. Верный, надежный мул. Только не клок сена держали перед ним, а жизненный чертеж с его восходящей линией. И он бежал, бежал, завороженный этой никому не нужной линией. Бежал, когда был молодым капитаном, бежал и сейчас, сорокапятилетним полковником. Мул, мул, мул… И генерал Иджер спокойно посылал его подготовить ядерную печку: выгрести золу, уложить топливо, приготовить спички. И все с кроткой усталой улыбкой, все слушая Моцарта.
Да будьте вы все прокляты, погонщики мулов!
Он вскочил на ноги. Его голос был спокоен, почти скучен:
— Я полковник Ларр из Разведывательного агентства. Я получил задание от своего непосредственного начальника генерала Иджера уничтожить машину с Николасом Карсоном.
— Вот видите, мистер Людвиг, — сказал редактор «Шервуд Икзэминер», — а вы говорите — любительский спектакль. — Он повернулся к Карсону: — Я прошу прощения за сомнения, но вы должны понять меня.
— Я понимаю, — сказал Карсон, — я все прекрасно понимаю.
Он вдруг почувствовал чудовищную усталость. Сколько дней он был беглым рабом, за которым охотились хозяева. Сколько дней он бежал, прятался, отчаивался и снова бежал. И вот теперь, когда он благополучно пересек ленточку финиша, он не испытывал ничего, кроме бесконечной усталости. Но нет, это было не так. Было что-то еще. Всю жизнь он считался пассивным человеком. Раком-отшельником в тихой норке. И вот волею обстоятельств он выдернут из тихого своего убежища. И восстал против этих обстоятельств. Но теперь он знал, что никогда уже не уползет обратно в норку, не станет снова благополучным раком-отшельником. Случилось так, что безумный миллиардер Людвиг проиграл. Но система ежесекундно порождает новых людвигов, пусть в основном не таких богатых и не таких безумных. И где гарантия, что очередному людвигу не удастся очередной безумный план? А систему не пересидишь в норке. Стало быть… Он не знал еще, что будет
— Мистер Брюгге, — сказал он, — я хотел бы отдохнуть. Если вы не возражаете, я выйду.
— О, ради бога, дорогой мистер Карсон, ваш сын и приятельница ждут вас.
Гуннар и Луиза вскочили, когда он открыл дверь.
— Все в порядке, — сказал он.
— О Ники! — крикнула Луиза и обняла его за шею. — О Ники, неужели все позади? Я не верю. Я так привыкла прятаться и трястись от страха. Мне и сейчас хочется забиться в угол и дрожать за тебя.
— Боюсь, нам придется отвыкать дрожать — это не лучший способ борьбы со всяческими людвигами. — Он повернулся к сыну: — Спасибо, Гунни.
— Ну что ты, папа… Когда Луиза нашла меня, я поймал себя на мысли, что испугался ее.
— Ее? В каком смысле?
— Мне казалось, что я начинаю обретать душевный покой. Драйвэлл представлялся мне маленьким островком в холодном чужом море. Домом. Или почти домом. Я молился. Я молился, чтобы найти мир в своей душе. Были мгновения, когда наступило безмятежное спокойствие, И вдруг приходит Луиза. О, как мне хотелось, чтобы никто не беспокоил меня, не тащил в это житейское море, которого я так боюсь! Конечно, сердце мое болело за тебя, папа. Но я… Что я мог сделать? — спрашивал я себя.
— Но ты же вспомнил об Уолтере Брюгге, — сказала Луиза. — И не колебался, когда поехал со мной. Ты же мог сказать себе: это бессмысленно. Он не поможет. Он не поверит. Он и не хотел ведь верить вначале.
— Вы не понимаете, почему у меня сейчас нет покоя в сердце, — печально сказал Гуннар. — Я поехал потому, что просто не мог не помочь отцу, который всегда был добр ко мне. И если мне действительно посчастливилось помочь тебе, папа, и всем людям, то невольно я начинаю думать: а может, стремление помочь человеку не меньшая сила, чем молитва? Я спрашиваю себя: ну хорошо, остался бы я в Драйвэлле и не поехал с Луизой. Молился бы. Допустим, я бы не думал об отце. Допустим даже, что наступил бы душевный покой. Мог бы этот покой помешать Людвигу и его людям взорвать мир? Увы, нет. А покинув Драйвэлл, я сам попытался помочь человеку, я сыграл какую-то роль в спасении всех людей. И мысль эта смущает меня… — Он опустил голову, и в голосе его послышалось страдание. — Ее нельзя прогнать, понимаете, нельзя… И эта простенькая, маленькая упрямая мысль бульдозером крушит все мои прошлые искания, цели — дом, который я строил в отчаянии и надежде. — Он тяжко и глубоко вздохнул.
— Бедный Гунни, — сказал я, — придется тебе, наверное, покинуть свой маленький уютный островок. Не веришь ты в своего придуманного бога, как бы тебе не хотелось покоя… Хочешь не хочешь, а нам с тобой обоим пришлось выползти из жизненных траншей и взглянуть в глаза фактам. И они взорвали твоего хрупкого бога и мою ученую страусиность.
— Я пойду в свою комнату, — сказал Гуннар, — полежу немного.
Мы остались одни. Какое счастье, что мне не нужно было разговаривать с Луизой! Странное оцепенение сковало мой мозг, и я не смог бы сейчас вымолвить и слова. Но никакие слова не были нам нужны. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и молчали.
ГЛАВА 30
– Обвинение приглашает копию генерала Каррингтона, известного в Ритрите под именем Антуана Куни, — сказал судья. Третий день шел процесс, а он все еще никак не мог привыкнуть ко всем этим искусственным людям, к копиям, и возбужденное его любопытство заставляло его чувствовать себя совсем молодым, как сорок лет назад, когда он вел первый свой процесс.
Антуан Куни медленно встал, сделал несколько шагов и остановился у свидетельского пульта. Зал судебного заседания был переполнен, но все молчали.