Искатель, 1997 № 10
Шрифт:
Спустя годы стало ясно — забота о новорожденном себя оправдала. Машина бегала легко и послушно, все в ней работало как часы. Сел, завелся и кати, все равно что на «мерседесе», только вид немного не тот.
Вопрос: «С чего начать?» — вечный и сакраментальный. Его задавал себе и предок человека, решавший как высечь искру из кремня. И Ленин, который поставил целью раздуть из искр пожар революции. Встал этот вопрос и перед Ручкиным.
С чего начать?
Ручкин решил, что первым делом надо нанести визит начальнику Лужнецкого районного отдела милиции подполковнику Сазонову.
Ручкин понимал, что больших надежд на встречу возлагать не приходилось. Сазонов, конечно же, его примет, но станет ли разговаривать на нужную тему еще неизвестно.
Бывшего и настоящего начальников уже ничто не связывало, кроме воспоминаний, а этого для откровенной беседы слишком мало.
Ручкин знал, что развести людей в стороны, противопоставить друг другу совсем не трудно. Важно одному из них дать право говорить, другому «нельзя».
Можно взять двух братьев-близнецов, надеть на одного форму милиции, дать в руки резиновую палку, а второго оставить в первобытном гражданском состоянии — и братья разделены.
Стоит гражданскому брату, которому не платят зарплату уже полгода выйти на демонстрацию с требованием вернуть заработанные деньги, как дорогу перегородит тот брат, что в форме. Ему тоже не платят вовремя, но права «не пущать» он не лишен и этого уже хватит.
Скажет милицейский брат гражданскому государственное слово «запрещено»; и не пропустит куда тот хотел дойти, а станет упрямиться — пресечет. Во имя демократии и прав человека.
Ручкин подъехал к райотделу, но как оказалось — зря. Молодой милиционер, серьезный и строгий, подошел к нему, помахивая полосатым жезлом. Судя по всему, он готов был сказать нечто нелицеприятное, но увидев пожилого человека, снизошел до обычного разговора.
— Стоянка только для служебных машн. Попрошу уехать.
Возражать Ручкин не стал — сержант был при исполнении и поэтому имел право сказать: «Нельзя». Он отогнал машину подальше, приткнул возле аптеки и пешком вернулся туда, куда ему не разрешили подъехать с шиком.
Кабинет начальника Лужнецкого райотдела милиции по всем канонам карточного гадания должен быть отнесен к категории казенного дома. И в самом деле — окна широкие, светлые, но на них решетки, как напоминание о прошлом для всех отбывших срок и вышедших на свободу и как намек на будущее для тех кто только что взят и должен сесть. Дверь обита железом, на ней засов толщиной в детскую руку. Закрываясь, металл лязгает, затвор — гремит, войдешь и думай — выйдешь отсюда своим ходом или увезут тебя по другому адресу на «воронке».
Став начальником отделения, подполковник Тимофей Сазонов пытался очеловечить свой кабинет. Он принес сюда из дому цветы в горшках и клетку с волнистыми попугайчиками. Но двое сотрудников в тот же день посоветовали новому шефу:
— Унесите ее назад, товарищ подполковник. И на окне решетка, и птицы в клетке. Не очень это… Вообще-то ничего, но для милиции…» Пришлось клетку унести.
Когда Ручкин вошел в кабинет, Сазонов встал, хотя из-за стола не вышел.
— Здравия
— Рад тебя видеть, Василий Иванович. Проходи, садись.
Сазонов показал рукой на стул и тут же сел, не подав руки посетителю. Ручкин понял — стол, как баррикада, уже отгородил от него бывшего товарища. Они стояли по ее разные стороны. И по этой причине опасности, которые их подстерегали, не были общими. У каждого имелась своя.
Если честно, то став начальником, Сазонов стал побаиваться старых товарищей, выступавших в роли просителей, и старался держаться от них подальше. Он по опыту знал, что большинство людей вспоминают о старых знакомых, если те достигли в жизни каких-то высот и стараются заполучить от них хоть что-то, как говорят — по блату. Сазонов не принял бы и Ручкина, но постеснялся: это сразу могло стать темой для разговоров в отделе. Подчиненные быстро замечают, когда их начальник перестает быть доступным и начинает не узнавать тех кому несколько раньше отдавал честь.
— Как вы тут живете, Тимофей Григорьевич? — Как вежливый гость Ручкин начал издалека.
Но Сазонову всякие «трали-вали», все разговорчики вокруг да около — нож острый. Его кабинет — конвейер. Здесь сотрудникам втыкают за нерадение, благодарят за подвиги, выслушивают жалобы посетителей и принимают решения: «отказать», бывает, хотя и реже — «удовлетворить».
— Так что у тебя, Василий Иванович?
— Хотел поинтересоваться, в чем обвиняют Вадима Васильева. Сразу скажу — он мой племянник.
— Вадима Васильева? — На лице Сазонова обозначилось недоумение. Насколько понял Ручкин — абсолютно искреннее.
Сазонов перевернул несколько листков настольного календаря, подумал, вспоминая.
— Нет, Василий Иванович, такого дела у нас нет…
— Оно связано с убийством Усачевых в Лужках.
— Тем более. — Сазонов оживился. — Дело Усачевых у нас изъяла область. У меня по нему ничего не осталось.
— Ты вроде даже сожалеешь об этом.
— Что-то есть.
— Зря, грех жаловаться. Тебе облегчили ношу, радуйся.
Сазонов сосредоточенно вращал в пальцах авторучку. Потом поставил ее на попа, соорудив нечто похожее на космическую ракету на старте.
— Видишь ли, Василий, это только так кажется на первый взгляд. На деле у всех осталось чувство, что нас обобрали. Во-первых мы уже встали на след. Ни у кого в этом сомнений не было. Успех в раскрытии заметно улучшал показатели отделения. Да и для престижа розыскников такое что-то значит.
— А во-вторых?
— Не знаю как у кого, но у меня осталось чувство, что нас посадили в лужу. Просто так подобные дела не забирают. Чаще всего дерьмовую работу стараются повестить на нас.
— И больше тебя ни о чем не спрашивали?
— Что имеешь в виду?
— Так вообще. — Затем осторожно, чтобы не спугнуть удачу задал вопрос: — Розыскные дела затребовали?
— Скорее нет, чем да. Они гнали, как на пожар: давай, давай! Знаешь сам как это бывает. Показали приказ о передаче дела в область. Заставили расписаться. Не разрешили мне даже копию снять. Оперативников вообще не приглашали. Я уже сам сообщил им, что дело для нас закрыто.