Искатель, 2005 №3

Родионов Станислав Васильевич

— Разрешите сесть за ваш столик? — спросил подошедший с напором, не сомневаясь, что разрешат.

— Полно свободных столов.

— Вы меня унижаете пренебрежением.

— Пожалуйста, садитесь за мой.

Вкус и запах виски остался на губах, но его заглушил грубый дух водки, идущий от незнакомца. Анатолий Захарович поморщился: выпить кофе и уйти. Незнакомец перекосил лицо выжатой улыбкой:

— Виски пить непатриотично.

— Почему же?

— В России гонят водку, а не виски.

— А вы патриот? — неосторожно

спросил Анатолий Захарович, зная, что нарывается на разговор с пьяным человеком.

— Меня воротит от таких стихов, как «твои глаза цвета виски, от меня они очень близко». Почему цвета виски, а не цвета водки?

— Водка бесцветна.

— А виски желтое. Лучше иметь глаза бесцветные, чем желтые.

— Виски взято для рифмы. Виски — близко.

— А водка — селедка?

Его взгляд казался трезвым, поэтому требовал ответа. Не дождавшись, он приблизил лицо, словно захотел нюхнуть бороду своего собеседника. Анатолий Захарович разглядел цвет его глаз: не водки и не виски, а провально-темные. Как бы наполненные мукой, которая, разумеется, черная. Он спросил вполголоса:

— Бабу хочешь?

— Какую бабу?

— Ню.

— Ты сутенер?

— Нет, но баба есть. Голая, по-вашему «ню».

Эта «ню» Анатолия Захаровича насторожила: термин, как правило, употребляемый художниками. Для случайного алкаша взгляд слишком осмысленный, для сутенера и одет слишком непотребно. Футболка, придавленная желтыми подтяжками.

Подошедшая с кофе официантка удивилась:

— Гражданин, попрошу вас ресторан покинуть. В таком виде!

— Только закончу разговор. Борода, хочу получить с тебя должок.

— Какой должок? — изумился Анатолий Захарович.

— В долларовом исчислении.

— Мы не знакомы и никаких денег я у тебя не брал.

— Верно, не брал. А моральный ущерб?

— Парень, шел бы ты и проспался.

Анатолий Захарович порозовел, как и его пиджак. Он хотел расплатиться, выпить кофе залпом и уйти, но чашка оказалась слишком горячей. Ему, плечисто-кряжистому, ничего не стоило отшвырнуть худосочного приставалу. Удерживала стоявшая рядом официантка.

Парень щелкнул подтяжками и развязно хохотнул:

— Борода, брюнетка «ню» рассказала много криминального.

— Не знаю никаких брюнеток.

— Да ну? Елизавета, Лиза, Лизетта, просто Лиз. А?

Анатолий Захарович хлебнул кофе и поперхнулся — очень горячий. Он привстал и гаркнул на весь ресторан:

— Пошел вон!

В зале стало тихо. Парень дернулся, словно хотел вцепиться в бороду своего противника — его рука взметнулась. Слишком высоко, поэтому удар пришелся куда-то за голову, за плечо. Анатолий Захарович вскочил и опрокинул на руку кофе, который обжег десятком пчел. Боль отвлекла парня в желтых подтяжках, и этого вполне хватило, чтобы вылететь из ресторана пулей.

— Шпана, — заключил Анатолий Захарович. — Инга, знаешь его?

—

Впервые увидела.

— По спине ударил-то сильно. Инга, глянь-ка там.

Он встал и повернулся к ней. Официантка вскрикнула — в спине торчала рукоятка ножа…

Зал точно спугнули. Редкие посетители сбежались на крик официантки. Одни хотели нож выдернуть, другие советовали не трогать. Инга звонила по мобильнику. Анатолия Захаровича осторожно увели в кабинет директора.

«Скорая помощь» приехала минут через десять. Нож вынули и спину забинтовали. Врач утешил:

— Вам повезло: или удар не сильный, или нож запутался в пиджаке.

— Почти не болит, — согласился Анатолий Захарович.

— Лезвие вонзилось всего на полсантиметра. Непроникающее ранение. Ну, госпитализацию не предлагаю.

— Дома отлежусь.

«Скорая» уехала. Остался работник милиции, который все это время мурыжил вопросами официантку. Теперь он взялся за раненого. Анатолий Захарович рассказал про инцидент короткими вязкими фразами. Оперативник удивился:

— И вы не знакомы?

— Ни разу не встречал.

— Тогда за что же ударил?

— Сам бы хотел узнать.

— Ну что же… Возбудим уголовное дело.

— Зачем?

— Анатолий Захарович, покушение на убийство.

Оперативник не понимал, чего не понимает потерпевший. Точнее, почему этот потерпевший благодушен. Где же естественная человеческая злость на преступника?

— Анатолий Захарович, официантка говорила, что потерпевший упоминал какую-то Лизу…

— Лейтенант, — перебил его потерпевший, — а если я не хочу никакого уголовного дела… Вы все равно будете расследовать?

— Почему же вы не хотите?

— Пойдут разговоры, сплетни… Неприятно. Я напишу заявление, что претензий не имею.

Оперативник усмехнулся: понимает ли этот интеллигентный бородач, что хочет спасти преступника? Во всем винят милицию… А трусоватые граждане?

2

Свидетельница, которая явилась только после третьей повестки, отвечала на мои вопросы, как из берлоги. Односложно, глухо, отрицательно. На бровях платок, ползущий к глазам. Дышит тяжело. Короче, в берлоге.

Парадокс: проработав следователем прокуратуры более двадцати лет, я акценты, что ли, сместил? Хочу сказать, что меня перестали злить преступники и начали раздражать свидетели. Поведение злоумышленников ясно — им надо выкрутиться. А свидетели и потерпевшие, с которыми мы в одном окопе против преступности? Вот чего эта тетка переползла из окопа в глухую берлогу?

Если о парадоксах: почти всю жизнь проработал на следствии, а уязвим, как школьник. Злило не то, что тетка утаила какую-то информацию, — злила мещанская тупость. Ее никто не знал, ей никто не угрожал, ее ни в чем не подозревали… Боишься огласки, скажи не для протокола.