Искатели
Шрифт:
В тот же день, зайдя в мастерскую проверить свой заказ, Борисов обнаружил на станке бронзовую зубчатку.
— Срочный заказ самого начальника лаборатории, — объяснил Кузьмич.
— Какой заказ?
— А вы узнайте у Морозова, он принес наряд.
Вызвали Морозова. Он заявил, что часовой механизм для нового реле ремонтируется по приказу Лобанова.
Начиная догадываться, в чем дело, Борисов осмотрел механизм.
— Непонятно, — сказал он, пристально смотря на Морозова, — зачем корпеть над этим старьем,
— Не почти, а в аккурат такие же, — улыбнулся глазами Морозов. — Там только дырочку просверлить для крепления.
— Почему же ты не подсказал Андрею Николаевичу?
— Ученого учить — только портить, — нагловато усмехнулся Морозов. — Я доложил ему: вот шестеренки стерлись, он говорит: отфрезеруйте новые. Наше дело маленькое, слушай да подчиняйся.
Сдержанного Борисова вывести из равновесия было не так-то легко. Он попробовал вызвать Морозова на откровенность:
— Мы бьемся над перестройкой лаборатории, хотим заняться большими научными вопросами, установить новые автоматы на станциях, вы же нам палки в колеса суете. Почему?
Разговора не получилось. Морозов прикинулся непонимающим:
— Откуда вы взяли, Сергей Сергеевич? Вредитель я, что ли?
— Насчет учебы ты отговаривал ребят?
— Я про себя говорил. Мне до них какое дело. А я и так вроде с работой справляюсь. — Он поиграл металлической застежкой на куртке, пренебрежительно оглядел поношенный, с обтрепанными рукавами костюм Борисова. — Может, я плохой стал, что ж, поищите другого.
Борисов собрал комсомольское бюро и спросил — до каких пор они намерены идти на поводу у таких, как Морозов?
Резкость Борисова поначалу восстановила против него большинство комсомольцев. Как так — мы идем на поводу? Факты! А чем плох Морозов? Он хороший производственник!
Борисов попытался раскрыть нехитрую жизненную философию Морозова. Да, дело свое знает, чувствует себя незаменимым, понимая, что сверхурочные ему платить будут и нянчиться будут. Ну, а когда работа изменится и больше начнут головой, чем руками, действовать, тогда кто впереди окажется?
Неизвестно. Может, Ванюшкин. Может, Заславский. Может, Вера Сорокина. Если еще учиться начнут, тогда совсем Морозова позади оставят.
— Его не слава интересует, — задумчиво сказал Ванюшкин. — Ему только рубль подавай. Рубль — это его компас.
— Не компас, а компас, — поправила Вера Сорокина. Воронько подозрительно посмотрел на нее:
— С моряками познакомилась?
— А как сформулировать его вину? — никого не слушая, говорил Ванюшкин.
— Фактов особых нет. Вредное влияние он, конечно, оказывает. Он угощает, вот за ним любители выпить на дармовщинку и тянутся.
— Это ты неправ! — покраснев, воскликнул Саша Заславский. — Ты слухи собираешь.
— Ты, видать, сам выпивал с ним? Саша вскочил, стукнул кулаком по
— Выпивал, ну и что? Я на свои выпивал. А потому, что хотел у Морозова кое-чему поучиться.
Воронько нерешительно пробасил:
— Товарищи, у нас поднимается благосостояние трудящихся. — Он замешкался. — Конечно, у Морозова сильные отрицательные пережитки… Он действует на психику… ну вот я, к примеру, в эту получку… на сто пятнадцать рублей меньше пришлось.
— Обывательщина, — сказал Ванюшкин. — Ты член бюро, ты дай политическую оценку.
— Очень просто, — затараторила Вера Сорокина. — Очень просто.
Морозов — типичный мещанин. Посмотрите, как он к девушкам относится. Про Соню Манжула вам известно, — почему же отпора ему не даете? К нему тянутся, он веселый парень. А мы что же, у себя веселья организовать не можем?.. А насчет денег тоже надо решить. Заработать всем хочется!
Перебить Веру никто не мог, она строчила без пауз, сваливая в одну кучу и лакированные туфли, которые она не может купить второй месяц, и методы агитации среди молодежи — на одном энтузиазме далеко не уедешь, и перевод, который ей надо матери послать, — вы его пошлете за меня, Сергей Сергеевич?
Борисов умышленно до поры до времени не вмешивался. Отступления «не по существу вопроса», как выразился Ванюшкин, обнаруживали новые, неизвестные Борисову причины морозовского влияния на ребят и то, как относились комсомольцы ко многим важным вещам, о которых почему-то стеснялись говорить на собраниях.
Вот, например, о деньгах, когда его спросили, Борисов сказал:
— Мы все не прочь получать побольше. Вопрос только, каким путем этого добиваться. Дайте мне три тысячи в месяц и пошлите пивом торговать — не пойду. И никто из вас не пойдет.
— И Морозов не пойдет, — вставил Саша Заславский.
— …Кроме хороших костюмов и прочего у нас есть потребность в интересной работе. Мы мечтаем о коммунизме, мы хотим учиться, технику двигать вперед. Возможно, Морозов в пивной ларек не пойдет, но ремонт — это тоже вроде пивного ларька. Ремонтировать проще и денежней.
Ребята сидели в пальто, красные, потные. Они думали, что собираются на минутку, и не заметили, как заговорились до вечера.
— Вообще бы его следовало исключить из комсомола, — сказал Ванюшкин.
— С другой стороны, это позор для организации. Райком не утвердит. Скажут: воспитывать надо, не исключать.
— А что, мы не в силах перевоспитать? — самонадеянно сказала Вера Сорокина.
Ребята замахали на нее руками.
— Он сам кого хочешь перевоспитает.
— Скажет: «А-а-а, здрасте, начинаются ЦУ», — передразнил Ванюшкин, не раз без успеха принимавшийся за Морозова.
— Какие ЦУ? — не понял Борисов.
— Ценные указания.
— Да, бывает, одним ЦУ человека не проймешь, — улыбнулся Борисов.