Шрифт:
– Эх, знал бы ты, Миша, как мне хочется порой окинуть суровым взглядом всю свою жизнь, все то, в чем кручусь я сейчас… Окинуть и скомандовать решительным голосом: «Мосты сжечь! Сжечь дотла!» Но не хватает – то ли голоса, чтобы крикнуть, то ли глаз, то ли взгляда в глазах…
– Понимаю.
– Не понимаешь!
Заламывая руки, он начал ходить по гостиной: то от дивана к столу, то от стола
Взъерошенный человек, который бегал в моих синих полосатых тапках, и в моем махровом халате по клетчатому коричневому паркету моей гостиной, был моим закадычным другом времен давней юности – тех лет, когда прошлого еще не было, будущее было чем-то несбыточным, а настоящее казалось столь возвышенным, что в сравнении с ним самая высокая нота в самой престижной опере была на уровне звука берестового свисточка горного пастушка. Мы смотрели на все оперы, на все оркестры мира, как атланты на строй пионеров, милостиво позволяя им существовать – на фоне нашего бытия. Само собой, пока нам не надоест. Когда надоедало, то брали очередного выскочку, и с грохотом и свистом вышвыривали его из нашей жизни. Вон! Вон! Все вон!
Позже, как и полагается по всем законам жанра, само существование которых доселе отрицалось нами, как нечто крайне низкое и недостойное наших личностей, нас раскидало по разным берегам бушующего океана под скромным названием «Жизнь». Я – Арсиенко Михаил Остапов, попросту Миша – оказался в «Атиике» – Академии Театральных Искусств Имени Коровальского. Друг же мой – к слову, звали его Слава, нашел себя в нестройных, но неисчислимых рядах грозной армии программистов, поступив в ГГУ – Городской Государственный Университет на факультет Программирования.
Пять лет учебы пролетели мимо, не дав толком вглядеться в свое содержание. Вот я только-только переступаю старое здание «Атиика» с позолоченными колоннами у входа, почти не дыша от их завораживающего мерцания – а вот я уже с только что полученным красным дипломом под мышкой, стою, подперев собой одну из тех самых колонн,
Потом пара лет галер менеджмента, отчетности, консалтинга, имиджвайзинга и еще нескольких крайне идиоматических понятий, суть которых я с облегчением из себя выдавил, стоило мне увидеть объявление о наборе труппы в новообразовавшийся театр. Зарплата – в полтора раза меньше, чем на предыдущем месте работы, не смутила. Мой внутренний человек как-то очень автоматически поставил галочку напротив пункта «послать ко всем чертям кино и все за ним причитающееся по выходным», и зажил дальше, как ни в чем не бывало.
Теперь я был… очень странное название у должности, в общем, лицом труппы. Так уж получилось, что я в один прекрасный момент начал задавать тон спектаклям. Переговариваться со сценаристами, спорить с продюсерами, и чуть ли не драться с режиссерами по поводу будущих спектаклей. Меня бы уволили в два счета, если бы не выяснилось, что после моих правок, изменений и переписываний, бессонных ночей и сотен телефонных и живых споров, да что там говорить: доходило чуть ли не до вырывания друг у друга волос, спектакли получались… лучше. Статьи в прессе словно соревновались по качеству и размеру дифирамбов, которые пихали в них авторы. Залы переполнялись. Театр смог вскоре перестроиться, увеличиться, приукраситься. Вновь заблистала медь на поручнях лестниц, засияли улыбки гардеробщиц и начали переливаться перламутром пуговицы у швейцара на входе.
Ни один день мой не был расписан – с рождения не могу, не умею и не хочу учиться планировать. Но каждый последующий промежуток в 24 часа как-то сам собой членился на составные части, каждая из которых логично дополняла весь мой жизненный путь, после чего запускался, планомерно и неумолимо прокручивая стрелку на часах с семи утра до девяти, а то и десяти вечера, когда я возвращался домой.
Конец ознакомительного фрагмента.