Искры
Шрифт:
Дул порывистый западный ветер. Из-за бугра выползали синие тучи, грозились непогодой. Игнат Сысоич торопился. Наполняя цыбарку до отказа, он высоко подымал ее над головой и, встряхивая, сыпал зерно на старый лантух — брезент. Работа муторная. Опоздал опустить цыбарку — ветер унес зерно в сторону вместе с половой. Не поднял цыбарку в нужный момент или поток пшеницы не уменьшил — полова пошла в зерно.
— Вот губодуй, прости господи! — пожаловалась Настя, изнеможенно опуская цыбарку.
— Бросим, отец, все равно дела не будет, — посоветовала Марья.
— Нельзя,
Леон собрал полову, стал перевеивать. Остья и пустые колосья вихрем полетели в сторону, стлались по земле золотой дорожкой, но на брезент редковатой струйкой сыпалось зерно.
— Видите? — глазами указал он на пшеницу. — Придется заново перевеивать.
Игнат Сысоич крепился: веять было тяжело, а ждать ровного ветра — рисковать урожаем.
— Перевеять недолго, — сказал он ободряюще и, наполнив цыбарку, поднял ее на уровень головы, ловким движением рук пустил небольшую струйку половы.
Но ветер вдруг усилился и вместе с половой веером рассыпал зерно по сторонам. Терпение Игната Сысоича иссякло: он остервенело швырнул свою посудину на ворох и сел на каток в стороне.
— Бросайте! — с досадой махнул он рукой. Немного погодя он надел пиджак и куда-то ушел, а через несколько минут был на току Нефеда Мироныча.
Ток Загорулькиных обступили две огромные, длинные скирды. У одной из них стояла арба, и с нее длинными вилами работник подавал тяжелые снопы наверх другому работнику.
На току, как муравьи, сновали человек пятнадцать рабочих. Одни в сверкающих на солнце ведрах подносили зерно от ворохов к веялке, другие веяли его, насыпали в мешки, взвешивали, третьи складывали мешки в стороне в бунт, и никто не стоял без дела.
На большом новом брезенте золотым курганом высился многопудовый ворох ячменя, рядом с ним пирамидой подымался вверх ворох намолоченной пшеницы. Возле нее, хлопая крыльями, пылили две веялки, суетились белолицые от помады девчата.
Игнат Сысоич подошел к высоко стоявшей на колесах будке, несмело заглянул в распахнутые двери. За будкой с теневой стороны загремел цепью кобель.
Алена вышла из будки, крикнула на собаку:
— Пошел, Рябко! Цепь готов порвать, медведь окаянный!
Игнат Сысоич поздоровался и заметил, что в одной руке у нее был нож, а в другой — картошка.
— Обед варим? Помогай бог!
— Спасибо, дядя Игнат. Чищу картошку, да ну ее! Лучше бы веять, чем в этой бане сидеть под железом.
— Успеешь еще, дочка, навеяться в жизни. Чисть, покуда можно, — ласково сказал Игнат Сысоич, а сам подумал: «Ловкая невестка! Глаз у тебя, сынок, не дурак». И спросил, где Нефед Мироныч.
Алена силилась держаться спокойно, но это было не так легко, и глаза выдавали ее смущение. Ведь перед ней стоял будущий свекор, да еще называл ее «дочка»!
— На косилке батя, за курганом. Я сбегаю, — ответила она и спрыгнула с порожка.
Но Игнат Сысоич велел ей заниматься своим делом и пошел через ток.
«„Дочка“. Должно, знает дядя Игнат.
Завидев у верхних гонов лобогрейку, Игнат Сысоич зашагал к ней. Лошади, как по метке, ровно шли вдоль высокой стены гарновки. Потный и серый от пыли, на косилке сидел постоянный работник Загорулькина Семка, вилами караулил валок. Только один скинет — другой у ног уже теснится. И некогда было Семке ни вздохнуть свободно, ни мокрую рубаху от спины оттянуть, чтобы хоть на секунду пропустить воздух, к потному телу. А кучеривший Яшка все подстегивал лошадей.
— Машина! — заметил Игнат Сысоич. — Железо косит, а человек мается. Как вареный сидит! А ну-ка цельный день так!
Яшка узнал Игната Сысоича, остановил лобогрейку и бойко крикнул:
— Здорово дневали, дядя Игнат!
— Слава богу, племянник! А ты што это как пугало на бакше уселся? Гляди, парень, штаны протрешь от такой работы. Отец где?
Яшка, нисколько не смущаясь, смеясь, ответил:
— Мы напеременки, дядя Игнат: пять кругов я, пять кругов Семка. Отец, видишь, других до машины не допускает. Вот и паримся. Да вон и сам он идет.
Нефед Мироныч степенно шагал между копнами. Слышался его сердитый жесткий голос:
— Кто так кладет? За что я вам деньги плачу? Или у вас руки отсохли?
Заметив Игната Сысоича, он свернул к нему, вяло подал руку. От Яшки он узнал, что Оксана действительно вроде как в родстве с помощником наказного атамана, и хотя она ему не понравилась, он считал, однако, что она, а стало быть, и Игнат Сысоич могут ему пригодиться при выборах хуторского атамана.
И он ласково, стараясь загладить прошлую свою вину, спросил у Игната Сысоича, зачем он пришел.
Игнат Сысоич сказал, что хочет попросить веялку на день-два. Нефед Мироныч задумчиво почесал черную бороду, как бы что-то рассчитывая, и с живостью ответил:
— Та-ак. Значит, веялочку надо? Что ж, можно и это. Мы люди не чужие. Пойдем на ток, побеседуем.
— Постой. Ты ж покажи, как ты ею управляешь, косилкой.
Нефеду Миронычу хвалиться лобогрейкой — что бутылку хорошей водки выпить.
— С дорогой душой, Сысоич, — согласился он и стал объяснять, показывая на пальцы бруса. — То вон зубки. Они промежду хлеба как гребень идут, штоб, значит, колос ровнее попадал под косу. А то, в середине их, — видишь? — то ж самое и есть коса.
Игнат Сысоич прикинулся удивленным:
— A-а, вон оно как!
— А это ходовое колесо. Оно так придумано, что когда машина идет, от него по зубчикам другое колесо в середке крутится…
— Ишь ты!
— И сюда отдает. А это косогоном зовется; он косу туды-сюды гоняет.
— Ловко!
— А это крылья. Они стеблины пригинают, штоб ловчее резать. А коса тут как тут: чик — и готово. А ты вилами только скидай, заместо игрушки, — говорил Нефед Мироныч, но Игнат Сысоич уже видел, какая была спина от этой «игрушки» у Семки.