Искры
Шрифт:
С дубовой стойки, наклонясь, смотрел желтый, как неживой, грибок на тонкой ножке. Неожиданно откуда-то на него свалился шальной камень, и грибок упал.
Леон взял грибок, с улыбкой потрогал пальцем его желтую головку и бережно положил в карман.
— Который здесь Леон будет? — громко окликнул вышедший из штрека рабочий.
— Я.
— Илья Гаврилыч наказал провести тебя до артельских уступов. Пошли, тут недалече, — торопливо сказал рабочий и направился
Леон последовал за ним.
С минуту шахтер молчал. Юркий и низкорослый, он шел вверх так быстро, как если бы это было не подземелье, а знакомая дорога, и Леон еле поспевал за ним.
— Не отставай, не отставай, чай не по канату идешь, а по земле, — торопил он. Потом заговорил о Чургине: — Видел, как ребята спущают и подымают вагоны? Так вот, Гаврилыч и придумал: там, в самом верху, — указал он лампой куда-то вперед, — строится барабан. И будет этот барабан, вроде как лебедкой, доставлять в штреки порожняк и спущать уголь. Умная голова. Ты его давно знаешь? — неожиданно спросил шахтер. — Аль родня какая? Так ты не кройся, я свой человек.
— Так, знакомый.
— По голосу слышу — брешешь. Ты, брат, извиняй, я напрямки люблю. Ну, да все равно. Что он об нас хлопочет, это всяк тебе скажет.
— А вы о нем?
— Во! А говоришь, знакомый… Знамо дело, родня он тебе. А мы? Что мы о нем? Ему о нас сручней, потому он голова всему делу тут.
Шахтер остановился, посмотрел на Леона, приподняв лампу к его лицу, и с недоверием проговорил:
— Да ты свой ли, парень? Не видал я тебя что-то нигде.
— Что, здорово на наказного атамана похож? Вот тебя я и впрямь нигде не видел.
Шахтер рассмеялся.
— Э-э, неправда! Меня тут всякий знает. Я Козловский, — с гордостью сказал шахтер, ткнув себя пальцем в грудь.
Восточная лава подрядчика Кандыбина, где теперь была артель, разрабатывалась давно и ушла от уклона саженей на сто. Штрек ее был едва подорван, низкий, и Леону приходилось нагибаться чуть ли не вдвое, чтобы предохранить голову от ушибов. Тем не менее он раза два ударился головой так, что в глазах замелькали искры.
Наконец впереди блеснули лампы, послышались голоса рабочих.
— Добрались? — раздался где-то рядом голос Чургина. — А то я хотел итти разыскивать. Садись отдохни.
Леон сел на груду угля, облегченно протянул ноги и, сняв картуз, пощупал голову.
— Ну и дорога, черти б по ней ходили! Рост еще у меня такой, для этих нор неподходящий.
— Да и у меня рост. Ребятишки бывало дразнили: «Дяденька, достань воробушка». А вот шишек пока не набил.
Чургин тоже снял фуражку и, щупая голову, подмигнул рабочим. Те засмеялись, шутливо заговорили:
— Наши черти умнее ваших; их сюда калачом не заманишь.
— Это попервости так — шишку одну, а туда дальше —
В конце штрека, освещаемые лампами, виднелись силуэты рабочих. Там о чем-то спорили крепильщики, размахивая руками. Вот один из них оседлал бревно и озлобленно заработал пилою.
— Пралич вас, умные больно стали! — донесся его ворчливый голос.
— Не ладится, что ли, Василь Кузьмич? — крикнул Чургин, но крепильщик, не отвечая, продолжал пилить и ворчать на своих помощников.
— Это не Василь Кузьмич, а настоящая свекруха. Опять, видно, не по его сделали.
Из квадратного отверстия в стенке штрека — из печки — показался саночник. Он полз на четвереньках, руками хватаясь за стенки и тяжело дыша, а висевшая у него на шее лампа чадила в лицо керосиновой гарью. Слышно было, как сзади него что-то неприятно скрипело о штыб.
Выбравшись из печки, саночник поднялся, отцепил крючок от задней петли, что была на поясе, продел его в переднюю петлю и, вобрав живот и обеими руками упершись в стенку штрека, несколько раз телом своим дернул санки к себе. Из уступов выполз длинный, груженный доверху ящик на полозьях.
— Сколько тут? — вполголоса спросил Леон у Чургина.
— Пудов пятнадцать, не меньше.
Саночник высыпал уголь в вагончик, рукавом размазал по лбу капли пота и присел отдохнуть.
Леон взглянул на него и почему-то вспомнил Яшку Загорулькина. «Вот бы кому эти санки. А что ж этот?» — подумал он, задержав взгляд на оголенной впалой груди шахтера.
— Иван, ты уж свез бы разом всю добычу, а то вот опять лезть надо, — не то серьезно, не то шутя сказал Чургин и направился в уступы, сделав Леону знак, чтобы тот следовал за ним.
— Да я, Илья Гаврилыч…
Артельные рабочие начали полушепотом выговаривать саночнику:
— Надо ж тебе навалить столько!
— И в самом-то деле! Что, надорваться захотел?
Леон полз неумело, медленно, переставляя впереди себя лампу. Мелкие кусочки угля вызывали резкую боль в коленях, и двигаться на четвереньках было невозможно. Тогда, он пытался итти гусиным шагом, но головой ударялся о кровлю и волей-неволей опять переходил на четвереньки, в душе проклиная тех, кто «выдумал» шахты.
Чургин был давно уже в уступах и наставлял какого-то рабочего, как надо правильно рубать уголь.
— Ты его немножко скоси, обушок, чтоб под углом пускать можно было, тогда он не будет цеплять. А так через неделю ты до костей руки собьешь.
Обушок был прямой, во время работы зарубщик бил им в подошву уступа, и чтобы не калечить руки, требовался большой навык.
— И сидеть надо не так, как ты, а вот так, — продолжал Чургин. Потом сел, поджав под себя левую ногу и вытянув правую, и несколько раз вогнал обушок под пласт.