Искупление

Даниэль Юлий

Не в первый раз, мечтая о свободе,

Мы строим новую тюрьму...

И вот теперь, после криков и клятв о том, что сталинские расправы никогда больше не повторятся, что к недавнему прошлому нет возврата, - снова комедия суда - и каторжные приговоры Синявскому и Даниэлю за их сатирические рассказы...

В том-то и беда советской

литературной управы благочиния, что она хорошо понимает: великая литература всегда и везде была оппозиционной, по меньшей мере - критически настроенной по отношению к существующим формам жизни. Литература же, полезная и желанная с точки зрения властей предержащих, классово и партийно выдержанная, всегда отдает тухлятинкой и до гениальности бездарна - будь то Фаддей Булгарин или Константин Симонов, Н. Греч или В. Кочетов. Понимать-то управа благочиния понимает, но сделать ничего не может: когда годы революционного взлета давно позади, удобнее и полезнее литературные манеры и традиции охранителей и одописцев, а не бунтарей и критиканов. Ведь главное для режима тоталитарного мещанства не талант и ум, а благонравие и послушание. И всё-таки стыдно уважающему себя государству гноить на каторге Ювеналов и поддерживать Ереминых.

Конечно, идейные противники режима - и дома, и за рубежом - всегда будут цитировать и по-своему толковать таких писателей, как Терц и Аржак. Делал это и я в своих предисловиях к их произведениям. Но ведь это отнюдь не доказательство противогосударственной деятельности Терца и Аржака. В целях идеологической борьбы с коммунизмом можно ведь использовать цитаты даже из такого верноподданнейшего писателя, как Михаил Шолохов. Коммунистическая же печать переосмысливает решительно все, что попадается ей под руку, вплоть до отдельных высказываний Папы Римского, препарируемых в направлении обличения гниющего, мол, на корню империалистического Запада. Литература - не таблица умножения и не катехизис, её всякий читает по-своему, и осуждать реку за то, что в ней кто-то

утопился, могут только оголтелые догматики-ортодоксы.

Разве не возврат к худшим временам сталинщины и позорная, грубо поставленная инсценировка, именуемая голосом советской общественности: люди, не читавшие ни строчки Аржака и Терца, обращались с письмами в редакции газет, требуя суровых кар писателям за их произведения, авторам писем совсем неизвестные... Эти ретивые "общественники" вовсе при этом не махровые идиоты: они - подхалимы, но они такие же жертвы режима, как и осужденные на каторгу писатели. Писателей режим может искалечить физически, авторов подлых подхалимских писем он искалечил нравственно.

И уже совсем гнусно было помещать погромные статьи о писателях, которым, если бы даже они не были арестованы, не дано права отвечать своим обвинителям в печати. Не могут ответить им они и сейчас. Если из прежнего, дореволюционного мертвого дома всё-таки раздавались голоса протеста и возмущения, то из "исправительно-трудовых колоний" не проникает на волю ничего: эпоха сейчас не самодержавная, а прогрессивная...

Говорят, лет триста-четыреста назад палач, срубивший головы, помнится, дюжине благорожденных дворян, сам получал дворянство. Сколько благородных писателей должны загубить Еремин и Кедрина, чтобы быть принятыми в круг советских патрициев? Или они уже выполнили свою норму?

Нестерпимо стыдно видеть, как глубоко погрязла в лицемерии, мракобесии, подхалимстве и доносительстве еще так недавно честнейшая и благороднейшая русская литература. Или снимите с вывески слово "Литературная" - или откажитесь пожимать руки Ереминым, Кедриным и им подобным. Иного выхода нет. Для честных людей, по крайней мере.

Борис Филиппов

Всё-таки посылаю редакции - одновременно с этим письмом - наши издания: может статься, они каким-то чудом до Вас дойдут...