Шрифт:
Густав Майринк
Испарившийся мозг
Сапожнику Фойгту с почтением посвящается.
Хирам Витт был гигант духа и как мыслитель даже более глубок и велик, чем Парменид. И это совершенно очевидно, поскольку его труды не упоминаются вообще ни одним европейцем.
Ещё двадцать лет назад ему удалось, воздействуя на животные клетки магнитными полями и механической ротацией, на стеклянных пластинках вырастить из них несколько образцов полностью сформированного мозга, причём эти экземпляры, судя по всему, даже способны были
Подобные вещи вообще как-то неуместны в условиях нашего времени. И потом, кому, собственно говоря, нужны в немецких землях самостоятельно мыслящие мозги?!
Когда Хирам Витт был ещё молод и честолюбив, он чуть ли не каждую неделю рассылал один или два экземпляра выращенных с немалыми трудами мозгов в крупные научные институты, чтобы там их исследовали и высказали своё мнение.
В институтах эти штуковины помещали в стеклянные банки и содержали в тепле, и даже организовали для них слушание лекций знаменитого профессора гимназии Аурелиана Клякспапира о мировых загадках Геккеля — последнее, разумеется, лишь после вмешательства весьма влиятельного лица, — но в результате вышел такой конфуз, что от продолжения культурно-просветительской программы поневоле пришлось отказаться. Подумать только — уже во время вводной части лекции большая часть мозгов с громким треском полопалась, другие, несколько раз судорожно вздрогнув, затем тихо сдохли и ужасающе засмердели.
А один, особенно мощный, розовый экземпляр, как говорят, завертелся волчком, разбил свою стеклянную банку и полез на стену.
Суждение, высказанное о представленных мозгах великим хирургом Вазенмейстером, звучало тоже крайне неодобрительно:
— Я понимаю, если бы это были по крайней мере аппендиксы, которые можно вырезать, — заявил он. — Но мозги! В мозгах же нету никаких аппендиксов!
Тем дело и кончилось, и на новом изобретении была поставлена точка.
Всё это случилось несколько лет назад.
Хирам Витт с тех пор не посылал свои мозги никому, кроме ресторатора Кемпинского, поставляя их тому по цене на пятьдесят процентов дешевле, чем в мясной лавке, — и на этот доход жил сам и ставил новые опыты.
И вот однажды сидел он как-то в своей лаборатории, что на четвёртом этаже в доме номер восемь по Чикчирикинской улице, застыв, точно каменное изваяние, перед стеклянным диском, который крутился на стальной оси сложного аппарата с такой скоростью, что мелькал перед глазами в виде светящегося туманного круга.
Всю ночь напролёт Хирам Витт неотрывно следил за ходом эксперимента.
Когда для сокровенных сил природы наступает пора приоткрыть перед человеком свои тайны, они незримой рукой замыкают все пути, через которые его чувства сообщаются с окружающим миром, и тихим шёпотом говорят его душе, где они обретаются, называют своё имя и открывают ему, как их можно вызвать и что ими управляет; им ненавистно присутствие соглядатаев — праздношатающихся на пороге сознания мыслей, третий лишний здесь неуместен.
В такие моменты всё наше существо внезапно охватывает непривычное чувство
Дыхание словно выпадает из привычной жизненной сферы, и вместо грубого атмосферного воздуха какая-то иная стихия — неведомая, невесомая жидкость вливается в лёгкие, питая нашу кровь.
Так и Хирам Витт — затаив дыхание, с замиранием сердца, — казалось, не воспринимал ничего, кроме мерцания и жужжания быстро вращавшегося стеклянного диска, в котором материализовалась рождённая в его голове мысль.
Гулкие, протяжные звуки, которые одинокими совами проносятся по спящим улицам ночного города, не долетали до его слуха.
А незримые руки демона сна, который между вторым и пятым часом утра тихо-тихо поднимается из-под земли, неслышно вылезает из шкафов и две рей и, подкравшись сзади к бодрствующему человеку, машет гигантской чёрной пуховой ладонью на тлеющие искры сознания живых существ, стараясь их загасить, — эти незримые руки бессильно соскальзывали с него, не находя, за что зацепиться.
Робкой поступи утра он не расслышал. Вот уже солнце задвинуло в угол лилипутский свет его лампы — он ничего не чувствовал и не замечал.
Снизу, с оживлённой улицы, неслись пронзительные звуки флейт и громкая строевая музыка — это, сверкая золотыми пуговицами, прошагали через город солдаты.
Пробило двенадцать часов, и на гавкающий уличный шум обрушился рык колоколов, и только тут рука Хирама Витта протянулась к крутящимся колёсам и остановила машину.
В углублении стеклянного диска обнаружился маленький человеческий мозг, а от него, как убедился Хирам, бросив быстрый взгляд, отходил крохотный отросток нервного волокна — начальный зачаток спинного мозга!
От волнения всё закружилось перед глазами Хирама Витта.
Вот оно! Вот!
Нашёл! Наконец-то он нашёл последнее недостающее звено цепи математических, чисто мыслительных величин, определяющих оси мироздания!
Это — всё!
Сверх этого — ничего, никакого ядра, вокруг которого группируются свойства, только равновесие порождающих чисел, и в их соотношении кроется единственный корень всякой жизни. Всё зримое, ощутимое, сила тяготения — всё исчезло! Исчезло как ошибка в расчётах!
Головной мозг относится к спинному мозгу, как сила тяготения к центробежной силе. Такова оказалась разгадка главной тайны!
Да, да, правильно поняв это и зная простые приёмы, можно перевести это в зримую и ощутимую форму — «материальную», как её называют дураки.
Хирам Витт растерянно озирался вокруг, смущённый обуревавшим его потоком мыслей, которые, как взволнованное море, бушевали в его душе.
Надо было сориентироваться в том, к чему он сейчас пришёл, он чуть было не испугался, когда его взгляд упал на голое человеческое тело у противоположной стены, которое он за двадцать лет с великим трудом вырастил из крошечных клеток, как фикус, и которое теперь предстало перед ним взрослым, наделённым сознанием существом. Хирам Витт весело улыбнулся: «Ещё одна из моих бесполезных работ! Зачем было выращивать тело? Достаточно создать головной и спинной мозг, и какая мне тогда нужда утруждать себя подобными пустяками?»