Исполнитель
Шрифт:
— Да брешешь ты все! Чтоб такой мужик, как наш Боец…
— Тримурти клянусь!
— Пить надо меньше вашему Бойцу. Ну, слава Варуне!.. Эх, хорошо пошла!
— Ох, будет теперь делов… Нет, ты подумай – Грозный в Слон-Городе одно, а эти в Индрограде – другое! Смуте быть, смуте великой…
— Слыхали – в Чеди смута. Как раджу-то тамошнего Серебряный приложил…
— А я так слыхал, его Вишну-Опекун своими ручками изволил приложить за дерзость.
— Иди джунглями…
— Ну, слава Вишну!
— О,
— Так, брахманам больше не наливать… Ну, слава Брахме!
— А чего? Пущай хоть и Бледнычи будут… Чем хуже-то? Один раджа, другой раджа – поборы те же, свары те же… Ох, помню, гуляли царевичи – щепки летели! А пили, пили-то как! В один дых! Сразу видно – дети богов. А боги – это вам не… это вам не люди! Вот взять, скажем, Индру. Как поддаст сомушки, как пойдет асуров драть!..
— Ну, слава Индре!
— Вот кого на трон-то, люди…
— Индру? Так он и есть на троне. Восславим!
— Да не Индру, а Пандавов…
— Чего? Чего ты брешешь, сукин кот? Крамола! Люди, крамола! Хватай его! Бей!
— Ты погоди руками махать, а то я тебе размахнусь…
— Ну, слава Агни!
Волчебрюх плелся по лесу, снедаемый желанием найти какого-нибудь ракшаса и расколошматить его в блин. При этом он рассуждал вслух, по опыту зная, что этим скорее приманит людоеда, чем отпугнет, так что ночные зверьки, шурша листвой, следовали за ним и внимали умозаключениям второго из Пандавов.
— Вот, – сетовал Страшный, прерывая излияния глубокими вздохами и бычьим сопением, – старшенький с женой, близнецы друг с дружкой, Арджуна с этим своим… как его? Да… Да. Пропал человек. Эх, Красавчик… Какой был человек! А пропал. Вот что любовь делает… А я один. Один я один. Один… как лингам.
Утром Бхима непонятно с чего повздорил с Красавчиком: что-то с братом, не иначе, стряслось, а то чего бы тот на людей кидался? Всего-то дел было: смотрел.
— Я, кажется, кого-то убил, – ввалившись в трапезную, сообщил Страшный.
— Съел? – уточнил Арджуна.
— Нет… – растерялся Волчебрюх.
— Уже хорошо, – хмыкнул Серебряный и отвернулся. В этот момент Бхима и высмотрел на братней коже недвусмысленные отметины, – а то не миновать бы Красавчику вразумляющей оплеухи. “Небось полночи друг друга по-всякому – и мистически, и символически, и духовно”, – завистливо подумал Страшный.
— Что ты так меня разглядываешь? – раздраженно потребовал Арджуна. Кришна в порыве страсти прокусил ему губу, и Сребрец с утра был не в духе.
—
— Неужели?!
— …кто ж это тебя покусал-то так, болезного? – спросил Бхима с искренним состраданием. – И поцарапал… – задумчиво продолжал он, обходя любимого брата посолонь. – Да ты никак пантеру любил!
— Угу. Пантеру.
— И почему мне такого никогда не обламывается? – печально спросил сын Ветра.
— Иди ракшаса полюби! – от души посоветовал Серебряный.
— Пробовал, – честно сказал Бхима. – Никакого удовольствия.
Ракшасы спали по берлогам и отнюдь не выражали желания попасть под удар геройской дубины. От горя Волчебрюху хотелось есть, и в объемистом его брюхе глухо урчало.
— Да слышишь ли ты что-нибудь, кроме флейты Баламута, о брат мой? – тихо спросит Царь Справедливости, когда братья останутся наедине. – Что тебе в нем, что ты забываешь о Законе, утвержденном богами, и нашей общей пользе?
— Дурак ты, старшенький, – вздохнет Серебряный, разглядывая инкрустированный кораллами пол. – Хоть и умный.
А потом будет Игра.
Глава четвертая
Ушас-Заря несмело вступала в царство мрачной и таинственной сестры-Ратри, озираясь по сторонам; робкий серый свет медленно проливался вокруг. Царило безмолвие: умолкли ночные птицы, а дневные еще не покинули теплых гнезд, тихи были воды и насекомые спали в траве. Звон тетивы далеко разносился среди окутанных туманом стволов; он был почти сплошным, словно пальцы лучника не покидали единственной струны, а новые и новые стрелы возникали в них волшебством.
На поляну вышел человек и остановился немного в стороне. В такую раннюю пору навряд ли он явился полюбоваться искусством стрельбы; и лицо его было слишком задумчивым для зеваки.
Арджуна стоял и портил стрелы, ибо возымел обыкновение каждой следующей разносить предыдущую надвое.
— Что ты?.. – начал Юдхиштхира.
— Я злюсь, – холоднее гималайского льда объяснил Серебряный. – Одни крушат мебель, другие бьют жен, а я упражняюсь в стрельбе. Мебели у нас все равно нет, жена одна на пятерых, так что тем более делать нечего.
— Прости.
— Да не за что, – сказал Арджуна голосом, от которого завяла вся окрестная трава. – Все делается мистически, как говаривает Бхима.
— Ты прав, – вздохнул Стойкий-в-Битве. – Я болван.
— Ты пришел признаться мне в этом?
— Я ухожу, – смиренно сказал брат.
Глаза Серебряного сверкнули гневным металлом, верхняя губа вздернулась, но он только глухо зарычал и отработанным движением закинул руку за плечо.
Возвращаясь назад, Царь Справедливости смотрел в землю, но того, что стлалось под ноги, не видел и сумел три раза споткнуться о корни.