Исповедь гейши
Шрифт:
К девяти часам вечера начинали толпами валить иностранные матросы.
— Будет неприятно, если вас примут за проституток, поэтому лучше удалиться, — говорил нам папаша Тамба, и мы отправлялись в Гранд-отель и продолжали там веселиться и танцевать. По сравнению с внутренней частью Токио Йокохама имеет то преимущество, что расположен поодаль и там не встретишь знакомых. Там можно было видеть актера театра кабуки Миносукэ, который позже умер, отравившись плохо приготовленной рыбой фугу, Кавагути Мацутаро, танцевавшего с барышней Ха-наяги Когику, и многие пары поступали подобно им.
Барышня Кавагути
— Гляди-ка, Кавасима Ёсико тоже здесь, — вырвалось у меня.
— Вообрази себя на месте людей, которые полагают, что никто их здесь не знает. Не следует так пристально на нее смотреть, — пришлось одернуть меня папаше Тамба.
Я решила, что если у меня будет возлюбленный, то тоже приду с ним сюда в Гранд-отель. Когда через три года у меня он действительно появился, то в первую очередь я попросила его о том, чтобы отправиться в Гранд-отель Йокохамы.
— Почему? — поинтересовался тот.
— Мне хочется посмотреть на корабли, а потом потанцевать.
Атмосфера в борделе в Хонмоку была по-европейски светская, и там не было ничего от мрачной обстановки и непристойности традиционных увеселительных заведений. Все женщины были красивы и обходительны и танцевали с посетителями. Вдоволь натанцевавшись, каждая пара отправлялась по лестнице наверх.
Мне удалось один раз взглянуть на комнату Черри из гостиницы «Кие» (возможно, было две или три гостиницы с таким названием, но я помню лишь одну). Она была прелестной — кровать отделана рюшем, а рядом стоял большой белый туалетный столик с тремя зеркалами.
Черри в этом заведении среди иностранных клиентов считалась «номером один». В Ёсивара ее бы называли «лучшей лошадкой в конюшне». Но, несмотря на процветающее там одно и то же занятие, Хонмоку и Ёсивара разительно отличались друг от друга, начиная от лиц самих жриц любви и их одежды и заканчивая царящей в тамошних заведениях атмосферой.
В связи с упомянутой поездкой на катере мне следует сказать и о воздухоплавании. Тогда из Германии прибыл «Цеппелин», который одно время был у всех на устах. Дошло до того, что одно продававшееся на улице в виде рыбы пирожное переименовали в «Вафлю „Цеппелин“, и оно пользовалось бешеным спросом.
Я, как и многие молодые люди, мечтала тогда о самолетах и воздушных кораблях и была одержима идеей непременно стать летчицей. Я начала брать уроки пилотажа в г. Токородзава. Мою учительницу звали Судзуки Симэ (позже она погибла при выполнении петли), а поскольку я была единственной девушкой, она особо выделяла меня.
Я вспоминаю еще, что, хотя небольшая машина была устрашающе хлипкой, я обожала взмывать высоко в небо. И до сих пор я обожаю летать. В самолете, даже если это переполненный реактивный лайнер, я себя прекрасно чувствую, ем с большим аппетитом и очень хорошо сплю.
Пропеллер нашей учебной машины в Токородзава должен был приводить в движение вручную кто-то из учеников.
«От винта!» — кричала тогда наша инструкторша и запускала машину, которая ввиду своей малости требовала небольшого разбега и вскоре
Налетав тридцать восемь часов, можно было держать экзамен, и после сдачи ты становился пилотом третьего класса. Полет так захватывал меня, что меня все сильнее тянуло в небо.
Естественно, все это я держала втайне от матери и бабушки. Бабушка, пожалуй, лишилась бы чувств, если бы узнала, что я кружу по воздуху на самолете. Но, увы, одна из моих подруг по летному делу, когда меня не было дома, принесла фотографию, которую я сделала на аэродроме.
Моя бабушка расспросила обо всем трех господ из летной школы. Когда я после очередного занятия пришла домой, то застала ее в слезах. Она проплакала всю ночь, ужасаясь, какая я безрассудная… Всхлипывая, она сказала, что я могу летать сколько душе моей будет угодно только после ее смерти.
Три месяца я тайком ходила на занятия, но теперь мне пришлось их оставить вместе с мечтой стать летчицей.
Одно время моим постоянным посетителем был первый филиппинский президент Кесон, который настоял на том, чтобы я присутствовала на всех его приемах.
Вначале меня это страшило, но затем, после нескольких встреч, я поняла, что это был довольно милый человек. Позже он умрет от тяжелой болезни.
Дальше я вспоминаю молодую филиппинскую репортершу Миру, которая пришла ко мне по поручению Асида Хитоси из Japan Times. Поскольку мы были почти ровесницы, то стали хорошими подругами. Она понравилась и моей бабушке, которая к ее приходу всегда пекла пирог с овощами, который Мира с большим удовольствием ела.
У нее было милое круглое личико, и мы сфотографировали ее в моем кимоно, а также меня в филиппинском национальном наряде (длинное платье из органди с рукавами буфами). Она говорила, что находит профессию гейши замечательной, так как я, например, могу каждый вечер вести доверительные разговоры с президентом Кесоном. Я могла с ней только согласиться.
Однажды к нам пришел в качестве гостя министерства иностранных дел и бюро по туризму изысканный европеец с приветливым лицом, примерно сорока лет. Он был точной копией учителя токивад-зу (сопровождение на сямисэне народных песен) маэстро Сикиса — так сказать, своего рода европейский маэстро Сикиса. Сходство доходило вплоть до голоса и движений. Это был знаменитый скрипач Яша Хейфец.
Тогда у нас появился еще один известный иностранец, который произвел на меня неизгладимое впечатление, — Жан Кокто.
Жан Кокто посетил Японию в 1936 году. На всем протяжении его короткого пребывания у нас я встречала его каждый вечер, иногда даже днем на приемах, которые устраивали в его честь министерство иностранных дел и издатели газет.
Месье Кокто говорил лишь на ломаном английском. Меня подмывало поговорить с ним, но я не знала французский.
Итак, я ежедневно стала учить два-три французских слова, но, поскольку изъяснение с помощью рук и ног, английский у Кокто и мой французский ни к чему не приводили, нашей палочкой-выручалочкой служил господин Хоригути. Через четыре или пять дней я могла произнести: «Je suis еn-chantee».