Исповедь гейши
Шрифт:
Сразу после 1945 года оставалось еще много традиционных развлечений. Мне часто приходилось водить американских гостей в кабуки. Если пьеса была мне хорошо знакома, трудностей не возникало, но пьесу вроде «Истории восьми собак из дома Сатоми в Нансо», которая вновь пошла на сцене после тридцатисемилетнего перерыва, я не знала, поскольку мне самой было тридцать три года. В таких случаях я заранее просила Итикава Дандзюро подробно изложить мне каждое действие пьесы. Так я утвердилась в роли переводчицы кабуки. Фарс «Уцубо-дзару» и пьеса «Книга пожертвований» доводили американцев до слез.
В
Кихару — ходатай за других
Когда Н. и я жили в Адзабу, у нас работала Киё-хара-сан. Сама она была родом из рыбацкой деревни близ Симода и отличалась порядочностью и немногословностью. С ее появлением я могла спокойно отдаться своей работе.
Это случилось жарким августовским днем.
— Моя двоюродная сестра и ее муж приезжают завтра в Токио и хотят непременно повидать меня, — сообщила накануне Киёхара-сан и все утро с нетерпением ждала свою сестру из деревни.
Ближе к полудню появилась молодая супружеская пара, тащившая с собой два больших ларя. В одном были свежие морские моллюски, а в другом овощи. Они были очень тяжелы. Хотя стояла жара, молодая женщина несла на спине малыша. Со всех пот катил градом.
— Снимите ребенка и примите душ. Бабушка, принеси-ка попить чего-нибудь холодного. — Я взяла у матери ребенка. Несмотря на полуденный зной — на дворе был август месяц, — малыша укутали в пелерину, откуда выглядывали одни чудные круглые глазки. Кожа ребенка была белой, как бумага. — Такая жара. Выпейте чего-нибудь холодного.
Малышку звали Митико, и ей было семь месяцев. Когда я взяла ребенка и хотела снять пелерину, молодая мама тотчас рванула ее к себе и начала было натягивать ее обратно. Я удивилась. Супруги печально переглянулись. Что-то здесь было не так.
— Ведь они приехали в Токио, чтобы положить малышку в больницу. Это уже третья попытка, — объяснила мне Киёхара-ссгн.
На мой вопрос, что с ребенком, мать молча дернула вниз накидку. У малышки не было губ. Под носом совершенно не было плоти, там зияла одна дыра. У меня непроизвольно вырвался крик.
Несмотря на столь чудные глазки, вид ее невольно вызывал слезы. У ребенка была тяжелейшая форма заячьей губы. При безобидной ее форме расщепленной бывает лишь верхняя губа, но здесь расщепленной оказалась и верхняя челюсть, и малышка была не в состоянии сосать молоко.
По деревне ползли злые слухи. Так что молодая женщина прятала ребенка в доме и даже не выходила с ним на улицу. Малышка уже семь месяцев со дня своего рождения не была на свежем воздухе, поэтому у нее была такая белая кожа.
От охватившей меня жалости я не знала, что сказать, и некоторое время молчала. Поначалу они посетили врача у себя в деревне, который направил их к доктору в Нумадзу. Но он тоже оказался бессилен и посоветовал обратиться в токийскую
Одна мысль о том, как молодые супруги, совершенно не знающие Токио, с огромным трудом и вконец измучившись, добрались до больницы, заставляла меня тяжко вздыхать.
В больнице их отослали в другую, более крупную больницу, и им на следующий день пришлось проходить все по второму кругу. Поскольку молодой отец был рыбаком, он не мог долго отсутствовать, самое большее два или три дня. В больнице приходилось ждать своей очереди, и они не знали, каким поездом удастся вернуться. Наконец они нашли себе ночлег близ больницы, там переночевали, а следующим утром отправились в обратный путь.
Теперь это был их третий приезд в Токио, а накануне они побывали в большой больнице. К счастью, им удалось поговорить со специалистом, но для проведения операции не было мест, и им приходится возвращаться несолоно хлебавши к себе в деревню и там ждать своей очереди.
— Сейчас мы не можем сказать, когда это будет, но как только освободится место, мы вам сообщим, — было заявлено им. Разочарованные таким поворотом событий, они переночевали в гостинице, а затем направились к нам.
После полудня они хотели поездом ехать обратно в Нумадзу, оттуда паромом, а потом на лошадях следующим утром добраться в деревню, где мужа ждала работа. Эти поездки в Токио занимали много времени и средств.
Я лихорадочно соображала, что можно для них сделать. Супруги были просто в отчаянии, а Киё-хара-сан принялась плакать.
Стоп! Словно по божьему промыслу в моей памяти вспыло имя «д-р Кавасима».
— Погодите, мне кое-что пришло в голову. — Я вскочила и бросилась на улицу. Если пройти немного от нашего дома, то с левой стороны непременно упретесь в больницу Айику. Туда я и спешила, где поведала доктору Кавасима печальную историю маленькой девочки. Доктор изъявил желание тотчас осмотреть ребенка. Я чуть ли не бегом пустилась в обратный путь и вернулась со всем семейством девочки.
Нам страшно повезло.
Благодаря стараниям доктора Кавасима, к радости молодых родителей, малышку Митико сразу же положили в больницу.
В ту пору нужно было самим приносить в больницу футон, простыни, одеяла и прочие принадлежности, так что я все доставила из дома. Молодой отец сразу же тронулся в обратный путь, где его ждала работа. Мать же оставалась у нас три дня, навещая в назначенные часы свою дочку. Затем и она отправилась домой, а я ее заменила.
Ежедневно я навещала маленькую Митико. Через несколько дней состоялась операция. Поскольку мы жили неподалеку, а Киёхара-ссш и мои девочки проявляли большое участие в судьбе ребенка, ее каждый день, сменяя друг друга, навещали в больнице Токуэ, Омо, Пэко, а также мой сын. Все наше семейство заботилось о малышке Митико.