Исповедь Камелии
Шрифт:
– Это девица из дома терпимости, – пояснила Марго.
– Прасковья стала ходить на свидания в другой одежде...
– Погодите! – вынырнул из темноты Юлиан.
– Что вам угодно? – испуганно отступила Прасковья.
– Не бойтесь, – наступал Юлиан, предупредительно выставив ладони перед собой, – я не задержу вас. Мне только сказать... Я знаю вас. Это вы убили господина Долгополова, к которому я привел вас на квартиру.
– Оставьте меня!
Прасковья
– Стойте, стойте! Я никому не скажу, никому. Однако, сударыня, у меня дельце к вам имеется. Коль соблаговолите выслушать...
– Хорошо, слушаю вас. – Она перестала вырываться, но Шаров не отпускал ее руку. – Что вы хотите?
– Правильно, я хочу, но не вас. Что вам стоит отдать мне одно из имений и в придачу тысяч двадцать? Уверяю, более вас не побеспокою. А коль откажете, так я в полицию зайду. Им будет крайне любопытно узнать, что вы не уличная девка, а жена господина Долгополова, которая его убила. Так-то! Я все знаю-с, выследил вас.
– Да кто вам поверит?
– Нешто они сыну не поверят? – хорохорился Шаров.
– Что?! Вы сын...
– Господина Долгополова, – самодовольно хмыкнул он. – Маменька моя в экономках у него служила, когда он на вас женился. Ну, так как, сударыня? Полюбовно сладим дело или?..
– Убирайся, мерзавец! – процедила Прасковья, выдергивая руку, да не выдернула.
– Но, но, но! – высокомерно осадил ее Шаров. – Вы это бросьте! Я не желаю слушать оскорбления от панельной дамы, хоть и дворянского происхождения. Завтра же все узнают, чем вы промышляете, вот будет потеха! Доказательство-то у меня имеется – будьте уверены. А за мерзавца... Имение и тридцать тысяч! Такова моя новая цена...
– А моя вот! – ударила его в грудь Прасковья.
Шаров только охнул и рухнул к ее ногам.
– Он никогда не оставил бы ее в покое, – оправдывала подругу Надин.
– А Казарский?
– Тоже охотился на нее, но Прасковья никогда не шла с мужчинами, которые могли узнать ее. Не пошла и с Казарским. Второй раз он поймал ее на улице, когда она спешила на свидание...
– Оставьте меня в покое, – сказала Прасковья, пытаясь обойти его. – Вы меня не за ту приняли.
Тактику Казарский разработал в часы досуга, схватил ее за плечи и швырнул на стену дома. Она глухо вскрикнула от боли и на минуту потеряла способность сопротивляться. Казарский тем временем, прижав ее телом, начал срывать шляпу с вуалью, зло рыча:
– Думаешь, обрядилась в другое платье, так тебя и не узнать? А вот я сейчас погляжу на тебя и решу: стоишь ты того, чтоб с тобой ночь провести, или ты безобразна и ловко всех дурачишь.
Сорвав шляпу, он вдруг застыл, дыша ей в лицо. После паузы, когда глаза видят, но не верят, Казарский ошеломленно произнес:
–
– Да, я, – ответила Прасковья, отстраняя его от себя. – Говорила же вам: не за ту меня приняли.
Он поддался, отошел всего лишь на шаг, готов был извиниться, но внезапно принялся хохотать. Ему стало так смешно, что он не мог остановиться, потому говорил в паузах между приступами смеха:
– Не за ту принял?.. За ту, мадам... Одна ваша шляпа указывает на вас... Таких более ни у кого нет, не модны... Стало быть, вон почему вы прячетесь!.. Теперь мне понятно, отчего вы не со всяким идете в постель... Да и кто способен из гулящих девиц ударить по лицу?.. М-да... Насмешили.
– Вы сумасшедший! – бросила Прасковья, поднимая шляпу.
– Отнюдь, мадам, – перестал он хохотать. – Что ж, вы разоблачены, а я разочарован. Однако у вас есть передо мною долг.
Он схватил ее за руку и поволок за собой.
– Какой еще долг? – выдергивая руку, спросила Прасковья.
– Вы нанесли мне оскорбление, ударив по лицу, – не останавливался он. – Теперь расплатитесь собою. Ну-ну, не дергайтесь. Что же, я зря ловил вас?
– Да стойте же! – вскрикнула она. – Я ничего вам не должна. Пустите! Я не хочу...
Казарский резко обернулся, схватил ее за жакет у груди. Скорей всего, он пришел в бешенство не от ее отказа, а от раскрытия тайны, оказавшейся тривиальной.
– Выбрали улицу, так и принимайте ее со всеми неприятностями, – рычал Казарский. – Мне нет дела до ваших желаний. Есть мое. Вы обманули меня, теперь будете делать то, что хочу я!
– Хорошо! – выдавила Прасковья, отдирая его руки. Когда он отпустил ее, она отдышалась, после чего повторила: – Хорошо, я согласна... Закон улицы? Пусть так. Но он для всех.
– Она проткнула его шляпной шпилькой? – спросила Марго, когда Надин замолчала.
– Да. С тех пор, как Прасковья встретилась на квартире с мужем, шпильку прикалывала к жакету, опасаясь подобных встреч.
– Печально, – вздохнула Марго.
– Печально то, Маргарита Аристарховна, что некоторым чудится, будто они наделены правом распоряжаться волей других людей. Когда б не это, все были б живы. Кто из них ожидал, что слабая женщина станет защищать себя с отчаянием и решимостью? Но все кончено. Глупо, а победила смерть. Она нас всех победит.
Виссарион Фомич постукивал обрубками по столу, громко разоряясь:
– И что же я, по-вашему, должен делать? Она пособница в тайных делах Долгополовой! Обе развратницы! А разврат, уважаемая, это распад и гибель! Древний Рим устоял в победах и богатстве, а погубил-то его разврат! Да-с! (Марго низко склонила голову, чтоб он не заметил смех в ее глазах.) Дама, мать семейства, выходит на улицу удовлетворить низменные потребности, как последняя... Это как называется? Да никак! – отмахнулся он, хотя Марго и не подумала открыть рот. – Нету этому названья! И не будет!