Исповедь молодой девушки

Санд Жорж

— Женни, дорогая, ты ведь все знаешь по опыту, но я-то еще не понимаю таких вещей, я пока что сама ребенок, и мне нужно только одно — чтобы меня любили и баловали, как балуешь ты.

— Сейчас вы в своем праве, но так будет не всегда. Придет час, и, уверяю вас, вам тоже захочется иметь какие-то обязанности в жизни, а на свете нет обязанностей слаще, чем эти.

— Зачем ты внушаешь мне такие мысли, Женни? Ты, против обыкновения, поступаешь очень неосмотрительно. Рассказывать девушке о радостях материнства можно, лишь когда она уже встретила того, кто станет ее мужем, и полюбила его.

— Я так говорю потому, что вижу, — в последнее время вы не думаете о будущем, а только играете с мыслями о нем. Я смотрю на вас, и у меня сердце не на месте,

пора мне вам это сказать. Вы почти не поминаете господина Мак-Аллана, а ведь немалым пожертвовали ему, не захотели быть у него в долгу по людскому счету, чтобы стать его вечной должницей перед Богом. Почему вы ему не пишете?

— А может, мне ему не о чем писать?

— А может, это нехорошо с вашей стороны? Он вас любит.

— Господи! — возмущенно воскликнула я. — Когда-нибудь, возможно, полюблю его и я, но дай мне время. Разве я знаю, что такое любовь? Ты ничего мне о ней не рассказывала. Вот объясни, почему ты мне никогда не говорила — какая она, любовь?

— Потому что вам не так-то легко было выйти замуж. Люди сомневались в вашем праве на наследство — это ведь началось давно. К тому же вы и сами разборчивы: те, что попадались на вашем пути, не подошли бы вам. Я видела, что вам никто не нравится, поэтому и не хотела разжигать желание выйти замуж.

— А теперь разжигаешь, я ведь все вижу! Ну, сознайся, ты и сама…

— Ну, если вы считаете, что я думаю о себе, тогда не будем никогда говорить об этом, — рассердилась Женни.

Я задобрила ее поцелуями и с радостью перевела разговор на другую тему. Не могла же я сказать ей, что бедна как церковная крыса, но принять миллионы Мак-Аллана мне еще труднее, чем я показываю.

LXVI

Мы получили письма от Мак-Аллана и от Фрюманса — от одного немногословные и суховатые, с известиями о людях, которые нас интересовали, от другого — изящные и остроумные, повествующие с мельчайшими подробностями обо всем, порученном его заботе, пока я в отсутствии. В отсутствии! Мы с ним твердо решили, что в недалеком будущем я снова увижу родные места и друзей. Но я уже не очень стремилась в Бельомбр, так как все, что прежде составляло для меня привычную среду и родину, переходило в руки моих врагов. Раньше я хотела забыть Фрюманса, а теперь хотела забыть все напоминавшее о нем. Уже было ясно, что Мак-Аллан не смог изгладить из моей памяти его образ, вот я и считала, что мне нельзя возвращаться, и больше всего думала, как бы найти какие-нибудь средства к существованию. Я написала Мак-Аллану и напомнила о его обещании. Если он раздобудет мне работу, я терпеливо подожду возможности порвать соглашение и вернуться в Прованс, но жить там уже не собиралась, предпочитала любое другое место, может быть, Париж, пусть даже на короткий срок. Да и какая молодая девушка с артистическими наклонностями не жаждет хоть раз в жизни побывать в Париже?

Я не скрыла от Мак-Аллана моей нерешительности и жажды нового, и он счел это хорошим знаком, одобрил меня и снова обещал работу, о которой я мечтала как о единственном способе сохранить независимость и самоуважение. Но для этого Мак-Аллану нужно было снестись с иностранными издателями; он им написал, однако ответа еще не получил.

В другом письме он непринужденным тоном сообщал, что леди Вудклиф, сменив гнев на милость, поручила ему найти управителя поместьем и домом Бельомбр. Желая сделать мне приятное, он нанял Мишеля, отлично подходившего к этой должности. Тут же в доме вместе с ним будет жить и Жасинта.

Поблагодарив Мак-Аллана за участие к моим старым друзьям, я попутно спросила, не собирается ли он вернуться в Англию, и добавила, чтобы угодить Женни и не проявить неблагодарности, что перед его отъездом надеюсь повидаться с ним.

«Нет, — ответил он, — перед отъездом я не успею повидать вас, потому что уезжаю завтра. Мне в голову взбрела мысль, довольно здравая, несмотря на ее английское происхождение. Так как леди Вудклиф очень смягчилась и готова отказаться от предубеждения

против вас, я подумал — почему бы мне не попытаться вразумить ее? Пусть себе настаивает на весьма проблематичном маркизате, чтобы прибавить титул к французскому имени своего старшего сына, но зачем ей отнимать у вас все права теперь, когда она откупила их у вас и вы не притязаете на то, чем дорожит она? Зачем изгонять вас из Франции и лишать имени де Валанжи, которому вы только оказываете честь? Надо выяснить ее мотивы, что я и постараюсь сделать. Если я добьюсь отмены хотя бы одного из запретов, это уже будет победа; спустя какое-то время за ней, быть может, последует и другая. Позвольте мне действовать, я ни на что не пойду, не получив заранее вашего согласия».

Почти сразу пришло еще одно письмо от Мак-Аллана, на этот раз помеченное Парижем.

«Я не еду в Лондон, — писал он. — Леди Вудклиф сейчас в Париже, и, значит, Париж — место, где я буду трудиться вам на пользу».

Первые шаги Мак-Аллан уже сделал. Он не счел нужным скрыть от своей клиентки, что я собираюсь нарушить унизительные условия договора, и, указав на то, что моя гордость и бескорыстие бросят на нее тень, положат, можно сказать, позорное пятно, горячо убеждал прекратить судебное преследование и взять назад заявление. Мой отказ от прав на наследство бабушки будет тем окончательнее и бесповоротнее, что никто уже не станет оспаривать мое гражданское состояние.

«Думай я, что на решение моей клиентки влияют денежные соображения, — добавлял Мак-Аллан, — я предложил бы ей от вашего имени вдвое уменьшить вам пенсион, ибо уверен, что вы не гонитесь за суммой и от всего откажетесь, только бы вновь обрести свое имя. Доверьтесь мне и позвольте вести ваши дела. Ни одно из моих предложений не было отвергнуто, на будущей неделе со мной вновь хотят встретиться и все обсудить. Как знать, возможно, даже выразят желание познакомиться с вами, а познакомившись, устыдятся недоброго предубеждения против вас! Как только я дам знать, немедленно выезжайте вместе с Женни в Париж».

Я ответила Мак-Аллану, что моя судьба в его руках и я буду покорно следовать его указаниям. Я не показала этого письма Женни, надеясь, что к тому времени, когда она узнает правду, все уже будет улажено, но рассказала ей о неустанных стараниях Мак-Аллана примирить меня с леди Вудклиф.

— Если вам вернут имя, я не стану огорчаться из-за остального, — сказала Женни.

— Думаешь, я так дорожу именем? — возразила я. — Нет, Женни, для меня это было таким тяжким ударом только из-за любви к бабушке и благоговейного уважения к ее воле. Но если бы я не знала этой прекрасной, удивительной женщины и так горячо ее не любила, клянусь, мне было бы безразлично, как зваться — Ивонной никакой или Люсьеной де Валанжи.

— Вы и впрямь так думаете? — удивилась Женни. — А я-то считала — знатность у человека в крови и он держится за нее, как за жизнь.

— Ты настоящая бретонка, Женни, у тебя все предрассудки твоих земляков.

— Очень может быть. Мы знатность уважаем. Мой отец был вроде как шуан. У меня нет своего мнения об этом, но я не осмелилась бы вступить с вами в спор, будь у вас такие же взгляды, как у вашей бабушки.

— Уверяю тебя, бабушка ничего не внушала мне на этот счет, и я не стала бы раздумывать о своей знатности, если бы с нею не носился Мариус. Но он так старался привить мне сословную гордость, что только вызвал отвращение к ней. А теперь, отрекшись от своего прежнего имени, я вдруг поняла: ничего с тех пор во мне не изменилось, я не чувствую на себе никакого позорного пятна. Я вот ни на столечко не стала хуже, все хорошее так при мне и осталось, и, если хочешь знать, в тот день, когда исполнится моя главная мечта и я смогу заняться настоящей полезной работой, — в этот день я начну наконец немного гордиться собой, потому что впервые почувствую, что и я в этом мире что-то значу.