Исповедь палача
Шрифт:
Вспомните, что когда наступил день Великой Кары, когда греховные вещи начали источать гнусь и смрад, и отказались слушаться людей — как разделил Всеблагой свою паству?
Правильно! На праведников что отринули немногие уцелевшие проклятые вещи и ныне живут плодами рук своих, как заповедовал Господь. И на грешников, что и сейчас продолжают цепляться за остатки дьявольского искушения — за машины, которые они сами создать не могут, но происками дьявола все еще работают…”
Из послания пророка Яна к людям Восточных равнин, Книга Пророков, Часть 1-я.
Настоящее.
Наверное, уже скоро утро. Нет, дневной свет сюда не пробивается, но свечи, — но свечи говорят о том, сколько прошло времени.
О стеарине и парафине знают теперь лишь немногие, пчелиной же воск очень дорог, а потому простым труженикам Ордена полагаются свечи из говяжьего жира. Я хоть и необычный, как в прямом, так и в переносном смысле, но быть белой вороной без нужды на то — не следует. Скромность — есть высший венец брата Ордена.
Савус и Савва давно ушли — у них еще работа, менее интеллектуальная, но более тяжелая. Ангела, хоть и крепкая девочка, а все же впала в забытье. Ну а у меня бессонница. Не могу ни спать, и есть.
Пытка водой и смехом — это все, что она сегодня ночью перенесла. Впрочем, и это немало. Но наша гостья не только молода и красива, но и вынослива, а брат Савус далеко не такой лютый зверь, каким пытается казаться.
Снова смотрю в темноту — Инночка, ее двоюродный брат и Володя, — они снова тут, и смотрят на меня. Что ж, снова про себя повторяю: Я не хотел Вас убивать, но к этому меня вынудили или вы, или обстоятельства, и вы это знаете. Они молчат — они знают.
За последний час я несколько раз подходил к девочке и гладил ее по голове своей сухой и потрескавшейся рукой, мысленно продолжая свои движения вдоль ее спины и ниже. Жаль, что только мысленно, — из образа мне сейчас выходить никак нельзя.
А девочка чертовски хороша, и мне ее искренне жаль. Но кроме ее вкусной попки и дивных бедер, есть еще и шесть свежих холмиков у стены. А, судя по состоянию раненных, будет семь или восемь. Это, не считая умирающего брата Томаша, которого мне еще исповедовать. Да, отцу Домицию хочется быть милосердным. Хочется. А нельзя. Пока нельзя.
Но это тело! Нежно белая кожа, правильные формы талии, бедер, медно-рыжие волосы при отсутствии даже намека веснушки. И зеленые глаза, полные слез. Она прекрасна!
Ангела давно уже пришла в себя и неумело проторяется, — у меня достаточно опыта, что бы распознать ее маленькое притворство.
Но пусть пока полежит. Тут по крайне мере тепло и не так воняет, как в каземате для пленных.
И пусть заодно уж заплатит за свой маленький обман, — от нее не убудет, если я своей немолодой и морщинистой рукой поглажу ей волосы и полюбуюсь на спинку и то, что пониже спины.
В коридоре снова звенят колокольчики, и Ангела чуть вздрагивает. Я ее понимаю. Тут, в глубине цитадели есть только два вида домашних животных — кошки и две наши козочки Зита и Гита, — мои питомицы. Это я их так назвал. И если кошек любят все, то вот от бубенчиков на шеях козочек — порою вздрагивают в предчувствии пытки.
Зита — это инструмент Савуса,
Когда девочку раздели и перевернули на спину, она еще ничего не понимала и пыталась руками прикрыть свою уже немаленькую грудь и персик. А потом ей стало уже не до приличий.
Зита — очень добрая козочка, и она никогда не укусит. А еще она очень голодная (это ее вечное состояние) и солененькую болтушку, которую, с перерывами, Савус несколько часов смазывал пятки Ангелы — Зита слизывала с громадным удовольствием.
Савва держал ей руки — лучше держать, чем связывать, иначе девочка могла бы их повредить, а я методично задавал вопросы — сорок простых вопросов, иногда покрикивая на Савву, а, иногда прося Савуса повременить.
Пытка щекоткой — на самом деле очень, очень страшная вещь. И хотя при этом жертва едва не умирает от языка нашей Зиточки, следов насилия — не остается, и тело не повреждается. А еще это больно. Очень больно. Щекотно бывает только первые 5-10 минут, а потом нервные окончания перевозбуждаются и каждое новое прикосновение шершавого языка Зиточки приносит сначала веселую щекоту, потом болезненный смех, а затем на их смену приходит невыносимую боль. Не каждый мог вынести пытку щекоткой. Ангела смогла.
Савус, добрая душа, узнав, что я не спал две ночи подряд, и что мне еще идти на Взаимную Исповедь к брату Томашу, настоял на том, что бы на пару часов брата старшего дознавателя кто-нибудь заменил. И у меня было несколько часов сна.
Когда же я вернулся, что бы сменить Янека — он и Савва как раз перешли к воде. Ангела лежала связанной и с тряпкой на лице, а Янек методично лил на нее воду.
От такой пытки человек испытывает симптомы удушья и ему кажется, что он тонет. Это убеждает пытаемого, что он умирает.
Судя по всему силы Ангелы были на исходе, но, ни Савва ни пришедший меня заменить Янек, этого словно не замечали. Более того, Янек кажется, забыл, что, не смотря на тяжесть обвинений и стойкость этой девочки, мы вовсе не планировали с кровью выдавить требуемое из нее в первую же ночь. Он начал форсировать события, давя на нее и требуя от Саввы увеличить время «погружения», рискуя действительно ее утопить.
Брат Янек — это очень прямой, честный и храбрый человек. По крайне мере он таким хочет для нас казаться. Но и он порою переигрывает. И я это вижу. Увы, никто не совершенен. Потому не упрекаю в излишнем рвении, а просто сменяю на посту.
А несколько часов назад Ангела, наконец, потеряла сознание. Впереди у нас еще несколько дней, а силы Савуса, да и Саввы — небезграничны. Поэтому отдых нужен был всем троим — двум моим помощникам и нашей новой знакомой.
Она храбро держится, — не каждый мужчина мог бы выдержать такое. А она — смогла, и не ответила ни на один из сорока вопросов, которые ей задавали. И это хорошо. Если она так же стойко выдержит и завтрашнее дознание, то для нее будет большим потрясением, что ответы на многие вопросы мы с Савусом и так знаем. И на этом можно будет сыграть.