Исповедь Плейбоя
Шрифт:
На фарфоровом лице моей кошки уродливый красный шрам ото лба, через глаз и до середины щеки. Ветер треплет ее волосы, но она нарочно убирает пряди за ухо, показывая, что теперь она не безупречное творение Создателя.
— Какой же ты придурок… - слышу ее охрипший, как от простуды голос. – Полный придурок, Кот.
Мужики не плачут, нет.
А это… Это просто талый снег на щеках.
Глава сорок вторая: Снежная
Флешбек
Мне кажется, что моя жизнь застряла в какой-то бесконечной временной петле. Все вертится, крутится, картинки меняются, но в итоге я снова возвращаюсь к исходной точке: белым стенам и потолку, химозному запаху медикаментов и туману в голове.
У меня болит совершенно все, кажется, даже ногти и волосы.
Постепенно, эта застрявшая реальность проясняется. Где-то слышны шаги, голоса и странный шепот, как будто сразу отовсюду. Несколько минут я еще пытаюсь определить источник навязчивого шипящего многоголосья, но он давит на барабанные перепонки с такой чудовищной силой, что мой рот сам собой распахивается в беззвучном крике. Хочу зажать уши руками, но мое тело словно растеклось по кровати, совершенно лишений костей и мышц. Кажется, нужно только немного подогреть и я, как желе, стеку в матрас бурой жижей.
— Маааааама… - слышу свой сухой и противный голос. Она не услышит, ведь я пищу не громче комара. Но мне так страшно одной! Так невыносимо страшно, потому что стены вдруг оживают и начинают сжиматься вокруг меня чудовищным прессом. – Мааааааа…
Мотаю головой по подушке, пытаюсь подать хоть какой-то знак, что жива, что в моей груди бьется сердце, но у моего тела до сих пор нет плотной физической оболочки. Я просто субстанция, утыканная какими-то трубками, катетерами. Перевязанная бинтами не египетская мумия.
— Маааааама!
Дверь распахивается. Я не могу повернуть голову, чтобы увидеть, пришел мне на помощь ангел или дьявол заглянул, чтобы проводить в пекло мою грешную душу. Но знакомый запах любимым маминых духов немного успокаивает. Прохладная ладонь разглаживает морщины напряжения на моем лбу, и дрожащий голос матери шепчет:
— Эвелина, родная, я тут.
— Ррррр… - Губы не слушаются, челюсть шатается, словно принадлежит не мне, а механической деревянной кукле.
Я не могу вспомнить имя. Оно кусает за язык бессмысленным набором буква и звуков, которые мне и за сто лет не сложить в правильный порядок. Как будто ребус, где вместо картинок – сложные космические формулы на языке майя, и у меня есть лишь одна попытка дать правильный ответ.
— Все хорошо, родная, - плачет мама и двери снова хлопают.
Кто-то держит меня за руки и ноги, слышен треск ампулы.
— У нее шок, - говорит незнакомый мужской голос. – Ей нужно время, сон и покой.
Сон.
Какое сладкое
***
Я – почти здоровая молодая женщина, но мне приходится учиться жить заново.
Дни в больнице текут без разрывов, и чтобы не сдуреть, я придумываю себе, что теперь в моей реальности существует только один бесконечный вечер, потому что в палате, где я лежу, мягкие стены цвета сливочного кофе и нет ни единого окна, и даже лампочки замурованы в потолок, который так высоко, что я не дотянусь до него, даже если встану на кровать.
Я до сих пор не знаю, что со мной произошло, и врач, который со мной работает, говорит, что мне нужно вспомнить самой, потому что пока моя психика сама не переработает барьер, выздоровление не будет полным.
Он показал мою медицинскую карту, в которой написано, что у меня было несколько пулевых равнений. Мне это ни о чем не говорит. Последнее, что я помню – события годичной давности. Ресторан, в котором сидит мой муж Юра, наш с ним скучный ужин, его любовница за соседним столом. Я четко, словно на экране с ультравысоким разрешением вижу сцену, в которой подхожу к столу соперницы и говорю ей что-то о носках. Нелепо и глупо, но у нее такое лицо, будто каждое слово несет сакральный смысл.
И потом просто серия слепящих бликов. Будто стою на рельсах и через меня проносятся поезда, каждый раз забирая с собой частичку памяти. Я помню больницы, помню, что любила в них бывать, потому что там мне кололи ильные успокоительные и я могла спать так долго, сколько захочу, и для этого не было нужно насиловать свой мозг.
Я помню множество бестолковых сюжетов, в которых героиня теряла память, но мой наверняка самый отстойный, потому что врач говорит, что у меня нет настолько серьезных травм головы и все дело в психике, которая возвела саркофаг над моим личным Чернобылем. То есть, дело совсем не в физиологии, не в ошибках, которые поселились в моей голове из-за удара. Дело в том, что я – безвольная трусливая тряпка.
Меня выпускают погулять, и так я узнаю, что лежу в закрытом реабилитационном центре, где высококвалифицированные кукольники справляют сломанные игрушки вроде меня. Мама всегда рядом: читает мне, а иногда, когда устает и выбивается из сил, ей читаю я. Мы смотрит старые советские черно-белые фильмы, в которых есть большие стройки, трогательная любовь и восемнадцатилетние героини, которых играют сорокалетние женщины. Я пытаюсь вспомнить все, что забыла, но каждый раз это заканчивается приступами такой сильной паники, что меня скручивает судорогами, от которых растягиваются сухожилия и синяки.
Я просыпаюсь посреди ночи от стойкого ощущения, что не одна в палате. До сих пор сплю с помощью лекарств, хоть наметился определений прогресс, потому что их доза с каждым днем становится все меньше. Так говорит мой врач.
Четкий силуэт на фоне двери к комнате, где никогда не бывает темно. Как будто в моей палате есть человек-невидимка, а эта тень предательски выдает его присутствие.
— Кто вы? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь высмотреть хоть какие-то детали.