Исповедь скряги

Кюссе Катрин

Подцепив ногтем указательного пальца кончик ценника, я тихонько тяну его, с отсутствующим видом разглядывая книги на полках. Операция завершена, и я скатываю в шарик клейкую бумажку ценника, чтобы незаметно закинуть его за стеллаж. Теперь книга мне кажется очищенной от электронной защиты, и ее можно без опаски стащить. Я выпускаю одну из ручек фирменного пакета, уже изрядно набитого книгами, за которые я только что заплатила. Задрав голову и рассматривая якобы интереснейшую книгу, я незаметно опускаю в пакет тоненький томик. Потом снова встаю в очередь, чтобы заплатить за две другие книги. За кассой теперь работает девушка. Люди передо мной покупают книги в подарок к Новому году. Их покупки заворачивают в подарочную

бумагу. Один мужчина проходит слишком близко от турникета, и тут же срабатывает сигнализация. Все на него смотрят. Он отходит и извиняется. Продавщица ему улыбается. У меня бешено колотится сердце. В оцепенении я не могу оторвать взгляда от белых перекладин, обрамляющих выход. Мне так хочется оказаться уже по другую сторону. Мне жутко страшно. Но я ничем не рискую, ведь я выбросила опасный шарик. Так что сирена сработать, конечно же, не должна. Несколько лет назад в Нью-Йорке я украла мохеровый черный свитер, заметив, что к нему не прицеплена бляшка из белого пластика, как на всех остальных вещах в магазине. В тот раз я, натянув в примерочной свитер под пальто, при выходе из магазина испытывала такой же ужас. Минуту спустя я была уже на улице вместе с прекрасным свитером стоимостью в семьдесят долларов, доставшимся мне бесплатно. День прошел не зря. Итак, я плачу, улыбаюсь продавщице: нет, не надо давать мне еще один пакет. Я положу книги в тот, который у меня уже есть. Я делаю шаг к выходу. Потом второй. Я прохожу страшную арку. Взвывает сирена.

В это же время множество людей входит и выходит из магазина. Я могла бы повернуться к кассе с удивленным и смущенным видом: «Неужели эта сирена из-за меня?» Такое может случиться с кем угодно: когда выходишь, вдруг срабатывает сигнализация, хотя все покупки честно оплачены, или, точнее, среди них в пакете может нечаянно оказаться неоплаченная книга. Но я тут же понимаю, что оторванный ценник выдаст меня с головой. И, больше не раздумывая, бросаюсь бежать со всех ног, заворачиваю за угол и мчусь по бульвару, кишащему туристами и прохожими. Я их грубо расталкиваю, даже не извиняясь. Никогда прежде я не бегала с такой скоростью и такими гигантскими шагами. Я мчусь во всю прыть. Вдруг меня за плечо хватает рука: «Мадам, вы что-то украли!»

«Мадам». Терпеть не могу это обращение. Мне тридцать лет, но я все еще не могу к нему привыкнуть. Я оборачиваюсь. Передо мной — давешний молодой человек из книжного магазина. Несмотря на декабрьскую стужу, он без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Как и я, он тяжело дышит. Он действительно красив. «О'кей, — говорю я изменившимся от стыда и страха голосом, — я взяла книгу, не заплатив за нее. Я не знаю, что на меня нашло. Мне очень жаль, действительно жаль». Произнося эти слова, я отдаю себе отчет, что выгляжу жалко. Я вытаскиваю книгу из пакета и протягиваю ему. Он мельком смотрит на нее и просит открыть пакет. «Я заплатила за все остальные книги, можете мне поверить». — «Думаете, вам можно верить?» Он ухмыляется. Я не поднимаю глаз. Стоя перед ним посреди бульвара, по которому, оглядываясь на нас, идут люди, я молча сношу унижение. С чеком в руке он сравнивает содержимое сумки с количеством, указанным в чеке. «Порядок». Он уходит с книгой, которую я украла, сказав мне на прощание: «Вам должно быть стыдно. Вы ведь сами пишете и знаете о проблемах маленьких издательств и независимых книжных магазинов!»

Я остаюсь одна на бульваре, едва держась на ногах, с трепещущим от пережитых эмоций сердцем и пылающими щеками. Вытаскиваю сигарету и, дрожа всем телом, закуриваю. Жадно затягиваюсь и широким шагом ухожу прочь. Я долго иду незнамо куда, время от времени восклицая в полный голос: «Ах ты боже мой! Боже мой!» Весь остаток дня и весь следующий день при воспоминании об этой сцене мои щеки начинают краснеть, словно мне только что надавали пощечин.

Слава

богу, на следующий день я уже в самолете, который уносит меня в Нью-Йорк, подальше от тех мест, где я сообщила человеку свое имя, какие-то подробности своей жизни и дала повод себя презирать.

Я больше никогда не бывала в том книжном. И так и не прочла ни книгу, которую стащила тогда, ни те две, за которые заплатила. Я больше никогда не воровала.

Вру. Иногда в супермаркете, заполняя покупками тележку, я незаметно кладу в карман какую-нибудь мелочевку: луковицу за двадцать пять сантимов, головку чеснока, коробку приправы за четыре или пять франков. Хоть какая, а все экономия.

Я должна сделать еще одно, последнее признание. И тоже ужасное.

Мне девятнадцать лет. Июль-месяц я провожу в деревне и занимаюсь тем, что нянчу двух маленьких девочек, за что мне платят по-царски. Всю неделю я остаюсь с ними одна. А на выходные к нам присоединяется их разведенная мама-психоаналитик со своим приятелем. В маму-психоаналитика я буквально влюбилась с первого взгляда. Одно ее присутствие вызывает во мне бурю эмоций. Я жду ее приезда со страстным нетерпением. Вечером взрослые собираются за столом и приглашают меня. Они ведут интеллектуальные беседы, за которыми я едва слежу. Я мечтаю только об одном: быть всегда рядом с нею, смотреть на нее, слушать ее голос. В конце июля мне ужасно грустно с ней расставаться.

В сентябре в Париже раздается телефонный звонок. Психоаналитик просит меня в следующую субботу посидеть с ее девочками.

Ничто в мире не могло бы привести меня в больший восторг. Снова ее увидеть, побывать там, где она живет, войти в ее спальню!

Я брожу по комнатам старинной квартиры, полной книг, все разглядываю и рассматриваю. На рабочем столе замечаю купюру в сто франков, небрежно брошенную между лампой и ножом для разрезания бумаги. Такое впечатление, что ее положили сюда и потом забыли.

Чтобы вот так разбрасываться стофранковыми купюрами, нужно совершенно не придавать значения деньгам. Разве она вспомнит об этих ста франках? Кто угодно может их стащить: ее маленькие дочери, их брат — мой ровесник — или же, наконец, уборщица. Совершенно никакого риска.

Я их взяла.

Было весьма приятно удвоить мой гонорар няньки.

Вечером психоаналитик, расплачиваясь, спросила меня своим мягким, с хрипотцой, голосом курильщицы, не видела ли я на ее столе ста франков.

Покраснев, не поднимая глаз, я ответила: нет. Ну что тут скажешь?

Возможно, она специально оставила на виду эти сто франков, устроив мне некую проверку, которую я либо прошла, либо нет, в зависимости от того, чего она от меня ожидала.

Она больше никогда не просила меня посидеть с ее дочерьми. Больше никогда я ее не видела.

Я начала сидеть с детьми летом, когда мне стукнуло одиннадцать. Молодая испанка, нанятая моими родителями за еду и кров, нас покинула. Это было настоящей катастрофой для моей мамы, осознавшей, что ее отпуск поставлен под угрозу. Мы, девочки, уже достаточно взрослые и не нуждаемся в присмотре. А вот мальчики требуют постоянного внимания.

Я целый день провожу с ними на пляже. Мои сверстники, бывшие почитатели Микки-Мауса и активные участники конкурсов на лучший замок из песка, бросают общество мамашек с семействами ради занятий парусным спортом. А у меня есть отличный предлог, чтоб этим не заниматься. Моя сестра, которой присущ дух авантюризма и риска, уже давно занимается парусным спортом, но ее увлечение не требует от родителей никаких затрат: с четырнадцати лет она работает инструктором в парусной школе. Я же не только не требую особых затрат, но еще и помогаю родителям экономить.