Исповедь Стража

Некрасова Наталья

Он шел по лесу — без какой-либо особой цели, когда услышал стук копыт. Он отпрыгнул с тропы и затаился. Из-за поворота показался всадник — статный юноша в черном на вороном коне; остановился, огляделся, словно ощущая чье-то присутствие, — и в это время, приглядевшись, Элион узнал его.

— Хонахт!

Юноша резко обернулся на голос, внимательно вглядываясь в появившегося перед ним на тропе эльфа.

— Хонахт… ты? Откуда?..

— Ты знаешь имя моего отца, эльф? — растерянно и в то же время настороженно спросил всадник,

спешиваясь.

Элион забыл, что для людей время идет, что северянин не мог не измениться за двадцать лет. Да, лицо другое… и все-таки — как похож…

— Ты — сын Хонахта? Как твое имя?

— Элион. — Юноша гордо выпрямился — почти вровень с Нолдо.

— Как?!

— Может быть, ты хотя бы назовешь свое имя, эльф, прежде чем требовать ответа от меня?

Эльф не обратил на вопрос никакого внимания:

— Ты действительно сын Хонахта? И имя твоей матери — Илха?

— Да…

— Почему — Элион? — допытывался эльф.

Юноша растерялся окончательно:

— Отец говорил — так звали его друга.

Друг. Никто так не называл его. Никогда.

— Когда он… служил в Ангамандо?

— Он и сейчас воин Твердыни. Почему ты…

— Я — Элион.

— Ты? — Юноша неожиданно улыбнулся. — Вот отец обрадуется! Он так хотел встретить тебя… Едем со мной!

— Куда?

— В Аст Ахэ!

— Не сейчас, — после минутного колебания ответил эльф. — Но я подумаю, обещаю тебе. Я подумаю…

Те, кому суждено встретиться, встречаются. И дорого дал бы Элион, чтобы этой встречи не было никогда.

Человек стоял у дерева, отчаянно обороняясь. Изгои окружили его, точно волки, готовые броситься на добычу всей стаей; будь их воля — изрубили бы в куски, но человек защищался умело, и меч с Заклятьем Ночи на клинке разил без промаха.

— Хонахт! — хрипло крикнул Элион.

Человек обернулся на голос, открывшись всего на мгновение — но и этого было достаточно: два удара — в грудь и в живот — настигли его. Сдавленно вскрикнув, Элион рванулся к человеку, поддержал — остальные смотрели на него с недобрым недоумением.

— Твари! — прорычал эльф. — Носилки, живо! Ко мне!..

— Как же так, Хонахт…

— Не казни себя… друг… — Человек слабо улыбнулся. — Видно, мой час пришел. Глупо как… Он ведь говорил… Не нужно мне… на Пограничье… А я искал тебя… Жаль вот, меч… сыну передать… не успел…

— О чем ты? Я вылечу тебя, вот увидишь! Я все же Нолдо, мы умеем…

— Благодарю… друг…

И вдруг неожиданно остро Элион понял, осознал — ведь Хонахт может умереть, умереть прямо сейчас, и так и не узнать ничего… Ведь столько лет гордость Нолдо не позволяла ему быть честным даже с самим собой. «Нет, он не умрет. Он не может умереть, потому что я все, все расскажу ему, и тогда только и начнется жизнь… Он не сможет умереть!»

Элион заговорил — быстро, словно боясь не успеть:

— Знаешь, я только сейчас понял… Не во вражде дело: непонимание. Я ведь испугался

тогда, когда осознал, что он… что он — Мелькор. Не разобрался, не почувствовал, значит — «мысли отравлены ложью Врага», ведь так говорят. Ты пойми, ведь нас всех так учили. С детства вбивали в голову: он — Враг. Я ведь его и не видел никогда прежде — я уже здесь родился… А тут — все по-другому. От него — как волны тепла и какой-то печальной доброты. И потом — он же Властелин, а ты — простой воин… разве я посмел бы говорить так с сыновьями Феанаро?

Да еще как посмел бы. У эльфов другое отношение к вождям и королям. Почитают не за род и титул, а за личные достоинства. Насколько я помню древнюю историю, дружина Маэдроса в конце концов подняла против него оружие. Они посмели сказать своему вождю: «Ты не прав. Правда не на твоей стороне».

— Странно… И, знаешь… теперь я хотел бы говорить — с ним. Мне почему-то кажется — он не прогнал бы меня, как… как мои соплеменники. От меня ведь даже брат отвернулся. А я сам? Разве же я знал, что все — так? Понимаешь, люди… вы — совсем другие. Мы все думали, Элдар — высшие, Нолдор — избранные из высших; а рядом с тобой я даже тогда себя мальчишкой чувствовал. Только признаться в этом не хотел. Даже себе.

Элион говорил так впервые в жизни — горячо, искренне; трудно давалось каждое слово, но на душе становилось легче — словно выплескивалось то, что годами копилось в душе.

— Понимаешь… не было у меня друзей. Никто меня не называл так. И я думал — мне никто не нужен, я сильный, у сильных есть враги, а друзья — зачем? И гнал от себя мысль, что привязался к тебе, что — успел полюбить тебя… Я тосковал по тебе… Словно часть души вырвали — как кусок живой плоти, и рана кровоточит… Никогда не было такого… А теперь — ранили тебя из-за меня, словно я проклят, и от меня — только горе. Не покидай меня, друг…

Точно, воля Моргота подавила его душу. Отрекаться от собственных добрых чувств, отрекаться от общения с себе подобными, какой-то извращенный взгляд на друзей и врагов…

Эльф бережно взял в ладони руку человека, и вдруг отчаянно вскрикнул:

— Хонахт!..

— Вот меч твоего отца, Элион.

— Что с ним? — Лицо юноши помертвело.

— Его убили. Он умер на моих руках.

— Говори, — отрывисто бросил юноша.

Эльф рассказал — жестко, подробно, не щадя себя, не тая ничего.

— Я повинен в этом. Я в твоей власти, человек. Хочешь — убей: я не боюсь смерти, я и так казню себя…

Юноша странно взглянул на него, и, выпрямившись, ответил спокойно и твердо, хотя в глазах стояли слезы:

— Отец так и хотел умереть. Пока он в силе, а не дряхлым стариком. В бою, как и подобает воину, а не в постели. От ран — не от болезней и старости. На руках у друга, а не под рыдания женщин. Это достойная смерть. Я благодарю тебя за то, что ты принес мне вести — и отцовский меч. Благодарю.