Исповедь Стража
Шрифт:
Да хотя бы потому, что они — жалость и сострадание — ценны сами по себе! Я не понимаю этого, не понимаю! Упиваться болью, только на этом и сосредотачиваться — что вообще в этом случае можно создать? Что? Зачем это самомучительство? Так, лелея свою боль и собственные страдания, и на самом деле Врагом всем станешь!
Боль — единственное, чего не хотел отдавать никому. Не только потому, что это было бы бесполезной и бессмысленной жестокостью, — здесь, среди тех, кто чувствует чужие страдания острее, чем свои: странным образом в какие-то мгновения именно поэтому ощущал себя просто человеком — не бессмертным
…Он сознавал, что это был сон, видение, бред. Потому что невозможна встреча вне времени, встреча сквозь тысячи лет — как стрела навылет.
…На столе неярко горел маленький магический светильник — голубовато-белая звезда в хрустальном кубке, — выхватывая из мрака зимней ночи усталое бледное лицо, седые волосы, искалеченные руки, бессильно лежащие на столе. Не было слов — только мысли, тяжелые и горькие…
«…совсем такие же, как те. Неужели и сюда придет война… А если я огражу эту землю от зла — не сочтут ли они себя избранными, не замкнутся ли в маленьком своем мире, не станут ли прятаться от всего, что может нарушить их покой? Что со мной, неужели я разучился верить людям?..
Как мало сделано — и как же мало осталось сил… Все отдано Арте без остатка, и — нужен ли я теперь…»
Тень чужого, знакомого до саднящей боли в груди голоса. Слова шли извне, и он не решался понять — кто говорит с ним, почему сейчас с ним — так…
«Но на всем в Арте — отблеск мысли твоей, во всем — отзвук Песни твоей, часть души твоей, и пламя ее зажжено сердцем твоим — разве этого мало? И разве не ищут люди встреч с тобой, знания и мудрость твои — не опора ли им, рука твоя — не защита ли им? Не опускай рук — в них Арта…»
«Мои руки… — Он горько усмехнулся, разглядывая тяжелые наручники на запястьях. — Что я могу? Один я уже бессилен без этих людей. Скорее не я — они защита мне. Мое время на исходе, и кто вспомнит обо мне? Впрочем, так ли уж это важно… Гортхауэр будет сильнее меня во всем. Я — уже ничто».
«Не говори так! Он — часть твоей души, продолжение твоего замысла. Да, ты прав — многое свершит он; но плох тот учитель, чей ученик не смог или не посмел стать равным ему, а ты ведь Учитель его. И не смей думать, будто ты — ничто! Если учитель отрекся от своего пути, опустил руки и покорился судьбе — что делать ученикам? Ты — защита людям, а они в свой час станут защитой тебе, и не по твоему приказу — по велению своих сердец. И память будет жить. И Звезда твоя будет гореть над миром…»
«Что проку в звезде? — я не всесилен и не могу помочь всем, хотя и чувствую боль каждого, а они ведь надеются на меня».
«Что проку было бы в свободе Людей, если бы боги хранили их от всех бед, делали бы все за них? Им оставалось бы только желать. Любовь и милосердие богов стали бы карой для них, ибо там, где исполняются все желания, нет места познанию и свершению, не к чему стремиться, и сами желания умирают».
«Но ведь эти люди умирают за меня!..»
«Не за тебя. За свою свободу, за свою землю, за тот Путь, который избрали сами. За то, чтобы остаться зрячими. Или ты хочешь отнять у них право выбора? И разве не за то же сражались мы?»
«А та, чьей крови мне не смыть…»
«Учитель… — срывающийся шепот, — Учитель, Мелькор, мэл кори, — ведь я вернулась!..»
Впервые — он поднял взгляд, не ожидая увидеть ничего, кроме ночного сумрака, страшась этого, с неясной безумной
Темные с проседью волосы, бледное до прозрачности юное лицо, то же — и иное, и глаза — те же глаза…
Он протянул к ней руки над звездным пламенем светильника:
«Элхэ!..»
Он сознавал, что это был сон, видение, бред. Потому что невозможна встреча вне времени, встреча сквозь тысячи лет — как стрела навылет. Через тысячелетия — не соприкоснуться рукам. Только — словно прикосновение прохладного ветра к ладоням…
Вообще это страшно напоминает историю Эллери Ахэ. Если он еще и ЭТИХ погубит…
А как он их защитит? Разве что оградит эту землю непроницаемой стеной — иначе им не выжить…
ЭНГЕ — РАССТАВАНИЕ
…На исходе дня он пришел к Долине Ирисов. Странно было видеть белую пену поздних цветов — будто снег выпал. Ветерок донес легкий неуловимый запах — и, словно это придавало сил, бабочка взмахнула крыльями, еще раз и еще, и, вспорхнув с его плеча, медленно полетела в Долину.
Крылья.
Черные, как непроглядная ночь, они медленно распахнулись за его спиной, наполняя душу отчаянно-счастливым чувством полета и ледяного ветра высоты, бьющего в лицо. Он замер, полуприкрыв глаза; крылья резко рассекли воздух — боль ударила в плечи двумя острыми клинками, и он сразу понял все. И с глухим стоном медленно опустился на землю, уткнулся в нее лицом, все еще не находя сил поверить…
«Вот и все».
Вот и все.
Он лежал, раскинув руки — ладонями вверх.
Небо потемнело, зарядил мелкий дождь, затянул тонкой кисеей Долину и лес, сделал дальние горы похожими на низкие кучевые облака… Он лежал не шевелясь — не было сил даже поднять руку, стереть с лица холодные капли. Вскоре морось и вовсе прекратилась, небо расчистилось, и показались первые звезды.
Так и будет. Арта выпьет его до капли, как земля пьет этот недолгий дождь. На что нужна чаша, если нечем наполнить ее вновь? Наверно, уже не будет ни больно, ни страшно: останется только это чувство звенящей пустоты — пустоты, которую нечем заполнить. И куда, зачем тогда идти ему, что делать с бесполезным своим бессмертием…
…На этот раз Белый Единорог не вышел ему навстречу. Ничего, он останется на ночь в доме Наурэ и уйдет на рассвете, простившись с Учеником, с Долиной, с Единорогом, с этой землей… И ему мучительно захотелось хотя бы эту последнюю ночь провести не в одиночестве; он ускорил шаги, чтобы быстрее добраться до узкой змеящейся тропинки, ведущей к дому в горах.
Дом был пуст. Он понял это сразу, еще не успев подняться на порог; понял, несмотря на то что в окне мерцал маленькой звездой магический светильник. И все же вошел.
…Голубовато-белое пламя в хрустальном кубке, до половины исписанный лист пергамента на столе… Он склонился над рукописью.
«Трава алгелэ листья имеет узкие и заостренные, густофиолетовые, с серебристыми прожилками. Цветение начинается с пятого дня знака Йуилли; цветы мелкие, собранные в колос, бледно-фиолетовые, подобные звездам о семи лучах, запах имеют сладковатый; семена небольшие, исчерна-красные. Отвар из цветов и молодых листьев помогает от грудных болезней и кровавого кашля. Полную силу цветы имеют при первых вечерних звездах знака Таили; семена же, растертые и смешанные с соком ягод ландыша, успокаивают сердечную боль. Время для сбора семян — первые два часа пополудни трех последних дней знака Тагонн, но лишь при погоде сухой и солнечной…»