Шрифт:
Стоило Сабо появиться в мартинвильском кабачке, как все посетители начинали смеяться. Ну и плутяга этот Сабо! Умел распотешить, что и говорить. Взять хоть священников: как он их ненавидел! Да нет, мало сказать — ненавидел! Этот молодчик просто поедом их ел!
Теодюль Сабо, столяр, принадлежал к прогрессивной партии Мартинвиля. Это был высокий тощий человек с прилизанными височками, хмурым взглядом серых глаз и тонкими губами.
Бывало, он так неподражаемо произносил: «Наш святейший отец-пьянчуга», — что все хватались за животы от хохота. Он считал своим долгом
— Вот человек, который только что проглотил у себя за стойкой своего господа бога.
Священник, тоже очень высокий и к тому же толстяк, побаивался шуточек столяра, которые у многих имели успех. Аббат Маритим был тонкий политик, сторонник всяких дипломатических мер. И вот уже добрых десять лет между столяром и аббатом шла непрерывная, ожесточенная, но скрытая борьба.
Сабо был членом муниципального совета. Его прочили в мэры. А если бы он стал мэром, это неизбежно привело бы к решительному поражению церкви. Приближались выборы. Лагерь мартинвильских церковников трепетал. Но вот однажды утром кюре отправился в Руан, сказав служанке, что едет к архиепископу.
Через два дня он вернулся сияющий, с победоносным видом. А на другое утро все узнали, что будут заново отделываться церковные хоры. Его преосвященство отпустил-де на это шестьсот франков из своего личного фонда. Все старые сосновые скамьи будут сломаны, и вместо них сделают новые из цельного дуба. Что говорить, почетная работа для столяра! В тот вечер во всех домах Мартинвиля только и толковали, что об этой работе.
Теодюлю Сабо было уже не до смеха.
Когда на следующее утро он проходил по селу, все соседи, и друзья и враги, подшучивали над ним:
— Небось, ты будешь церковные хоры отделывать?
Он не мог ничего придумать в ответ и молча злился, ужасно злился.
А насмешник прибавлял:
— Работенка неплохая, — франков двести — триста чистого дохода, никак не меньше.
Еще через два дня все узнали, что работа будет поручена паршевильскому столяру Селестину Шамбрелану. Потом этот слух опровергли. Потом стало известно, что будут переделываться также и все скамьи для прихожан. На эту работу потребуется две тысячи франков, и ходатайство уже подано в министерство. Страсти разгорались.
Теодюль Сабо лишился сна. Испокон веков ни один мартинвильский столяр не получал такого заказа. Потом прошел новый слух. Поговаривали шепотком, будто бы для кюре очень не по душе отдавать эту работу на сторону, но дать ее Сабо он не может из-за убеждений столяра.
Дошел этот слух и до Сабо. И вот с наступлением сумерек он направился к домику кюре. Служанка сказала, что кюре в церкви. Он пошел туда.
Там под надзором священника две прокисшие старые девы, посвятившие себя служению богородице, украшали алтарь к месяцу Марии [1] . Кюре стоял на хорах, выпятив огромный живот, и отдавал приказания
1
Месяц Марии — у католиков так называется май, посвященный культу богоматери.
Сабо было очень не по себе, словно он зашел в дом своего злейшего врага; однако его подстрекало желание хорошо заработать. С шапкой в руках, он подошел поближе, не обращая внимания на женщин, которые так и застыли на стульях, окаменев от изумления.
— Здравствуйте, господин кюре, — пробормотал Сабо.
— Здравствуйте, господин столяр, — ответил священник, даже не взглянув на него, весь поглощенный созерцанием алтаря.
Сбитый с толку Сабо не находил слов. Помолчав, он спросил:
— Вы, я вижу, готовитесь?
— Да, приближается месяц Марии, — отвечал аббат Маритим.
— Так, так, — проговорил Сабо и снова замолк.
Он уже готов был уйти, так ничего и не сказав, но взглянул на хоры и решил остаться. Он разглядел там целых шестнадцать сидений, которые предстояло переделывать: шесть сидений направо от двери, восемь налево и два возле двери в ризницу. Шестнадцать дубовых сидений! Материалу сюда пойдет самое большее на триста франков, так что, если взяться за дело с толком, можно заработать добрых две сотни.
И он выдавил из себя:
— Я пришел насчет работы.
Кюре сделал удивленное лицо.
— Какой работы? — спросил он.
Сабо совсем растерялся.
— Да вот, для которой вам столяр нужен...
Священник обернулся и взглянул ему прямо в глаза:
— Уж не о ремонте ли хоров у меня в церкви вы говорите?
Это было сказано таким тоном, что у Теодюля Сабо мурашки по спине побежали, и ему снова захотелось удрать. Но все же он смиренно ответил:
— Вот именно, господин кюре.
Аббат сложил руки на своем объемистом животе и, казалось, оцепенел от изумления.
— И это говорите мне вы... вы, Сабо... вы... единственный безбожник в моем приходе... Но ведь если я поручу вам работу, это вызовет всеобщий скандал. Его преосвященство сделает мне выговор, а может быть, и совсем меня сместит.
Он перевел дух и продолжал уже спокойно:
— Я понимаю, конечно: вам прискорбно видеть столь важную работу в руках столяра из чужого прихода. Но я не могу поступить иначе. Вот если бы... Да нет, это невозможно... Вы на это все равно не пойдете. А так... Нет, нельзя.
Сабо тем временем созерцал длинный ряд скамей, которые тянулись почти до самого выхода. Тьфу ты пропасть, а что, если и впрямь все это будут переделывать?
И он спросил:
— А все-таки скажите, что для этого нужно?
Священник решительно заявил:
— Мне нужно получить явное доказательство вашего благочестия.
— Ну что ж. Я ничего, не против. Может, мы еще и столкуемся, — пробормотал Сабо.
Кюре пояснил:
— В ближайшее воскресенье во время большой мессы вам надо будет причаститься на глазах у прихожан.