Испытание киллера
Шрифт:
— Э, э, лейтенант! Ты че — совсем е…нулся?! — озабоченно пробормотал Бо, тыкая мне под нос часы одного из убитых гоблинов. — Три минуты! У тебя осталось три минуты! Брось этого ишака и дергай отсюда!
— Я придумал, как нам спастись обоим, — сказал я, продолжая сосредоточенно брить гоблина.
— Ну не дуркуй ты, а! — отчаянно зашептал Бо. — Ну смотри: через село — двести метров. Я вешу сто двадцать кг. Если ты меня потащишь, выдохнешься намертво уже к концу первой сотни. А к концу первой сотни они как раз чухнут и не спеша сделают из
— Я их отвлеку, — невозмутимо заявил я, заканчивая бритье. — Отвлеку очень сильно.
— Как?! Как ты их отвлечешь, идиот?! — горько спросил Бо. — Голую жопу покажешь?
— Голого гоблина, — уточнил я и принялся тереть уши свежеобритому клиенту. Приведя его в чувство, я склонился близко к его лицу и пояснил:
— Мы перебили всех твоих корешей, чмо. Даю тебе двадцать секунд. Бежишь как можешь быстро и не оглядываешься. Оглянешься — очередь в спину. Остановишься — тоже очередь. Бежишь отсюда до распадка. Понял?
Гоблин ошалело вытаращился на меня и проблеял: „Э-э-э?!“ Для тех, кто не в курсе, поясню: когда человека „усыпляют“ подобным образом — передавливая сонную артерию, — он, очухавшись, не может вспомнить, что с ним только что было. Как правило длится это не долго — от тридцати секунд до трех минут, в зависимости от индивидуальных способностей организма. Этакая кратковременная амнезия. Так вот, в этот промежуток времени любая вновь поданная информация воспринимается необычайно свежо и остро.
— Отсюда до распадка — бегом, — с нажимом прошептал я в свежепорезанное лицо гоблина, — иначе стреляем в спину. — И, залепив ему смачную пощечину, рявкнул в ухо: — Пошел!
Вскочив, как встрепанный, гоблин во всю прыть ломанулся к распадку, пригнув голову к груди и высоко вскидывая ноги. Если бы не трагизм ситуации, я бы здорово посмеялся. Три минуты назад этот парнишка, как и все его братья-гоблины, выглядел очень круто и солидно: окладистая борода, шевелюра, перевязанная зеленой лентой, новый „комок“ с разгрузкой и вообще… А сейчас он улепетывал, как заяц-переросток, высокий, нескладный, гололицый, лысый, в трусах — короче, похожий на новобранца, удравшего с призывного пункта. Или на одного из пленных офицеров, раздетых до трусов…
Гоблины переполошились. Они выбегали из всех своих укрытий, орали что-то во все горло, улюлюкали и пускались в след за убегавшим. Некоторые вскидывали автоматы вверх и давали короткие очереди в небо, заливисто хохоча, когда бегун пригибал при этом голову и делал петли наподобие лисицы. На наш двор никто обратить внимание не пожелал.
— А теперь нам действительно пора, — сообщил я ротному, вешая на грудь автомат одного из убитых и приноравливаясь, как бы лучше взвалить на плечи своего командира.
— Пошел! Быстро пошел сам! — сердито крикнул Бо, отталкивая меня. — Не утащишь!
Секунду помешкав, я изобразил гримасу печали и навзрыд произнес:
— Дай хоть обнять тебя, командир! Прощай!
— Даю! Прощаю! — буркнул Бо и раскрыл объятия, отвернув лицо — видимо,
Раз-з! Я крепко щелкнул ротного кулаком в подбородок и для верности тут же добавил сверху по черепу. Голова Бо безвольно свесилась набок.
— Так-то лучше, родной ты мой! — пробормотал я и, взвалив ротного на плечи, припустил трусцой к ущелью, изо всех сил стараясь не спотыкаться — а это хана!
Бо оказался прав. Едва ли сотню шагов мне удалось преодолеть по селу, шарахаясь от строения к строению, до того момента, как гоблины расчухали мой трюк. Они разом взвыли и, как по команде, лупанули по нам из всех стволов, что были под руками.
Я тоже взвыл, как койот (это такая скотина там, в Америке, — в их книгах пишут, что сильно воет, гад!), и наддал что было сил. Ущелье было в каких-нибудь ста метрах! Ну, еще чуть-чуть! Забежав за какой-то бугорок, я споткнулся и во весь рост растянулся на земле, да еще оказался придавлен сверху грузной тушей Бо.
„Все, Бакланов, все! — заорал кто-то в голове противным голосом. — Стреляйся на хер! Щас прибегут и очко на башку натягивать будут! Щас!“
Тоскливо бросив взгляд на ущелье — каких-нибудь шестьдесят-семьдесят шажков! — я скрипнул зубами и изготовился с автоматом для стрельбы лежа. Живым не дамся!
В этот момент из распадка с шипением стартовали разом как минимум два десятка выстрелов из противотанковых гранатометов. А спустя три секунды шарахнуло так, что я намертво потерял способность различать вообще какие-либо звуки. Взвалив Бо на плечи, я не спеша направился к ущелью, периодически оборачиваясь, чтобы посмотреть, чем там занимаются гоблины.
За нами никто не бежал. Им всем было немного не до того. Село встало дыбом: крыши саманных домишек перемешались с разлетающимися в разные стороны стенами вагонов-бытовок, грудами камней и какими-то окровавленными тряпками. Слышно ничего не было — ровный оглушительный звон стоял в голове. Зато все прекрасно было видно. Бо меня не обманывал. Село методично и грамотно стирали с лица земли. Залпы из распадка следовали один за другим, подымая каждый раз новые груды каменного крошева, стройматериалов и человеческой плоти.
Под аккомпанемент гранатометных залпов я ввалился в ущелье и рухнул на камни. А дальше было так: горело село, из распадка выскакивали обнаженные фигурки, экономно поливая свинцом в своих секторах… Впрочем, это вы уже знаете…
Набарахтавшись с Коржиком до красных кругов перед глазами и страшной ломоты в суставах, мы идем в баню, где уже вовсю парится Бо. Он может валяться в парилке по полчаса и вовсе не из духа состязательности. Бо все делает в кайф, что называется. Его могучий организм воспринимает такую нагрузку как удовольствие. Я, например, минут через десять уползаю из парилки и остываю целую вечность в маленьком бассейне, заглубленном в пол предбанника. А этот толстяк все лежит и лежит себе, пузо шерстяной варежкой почесывает.