Испытание правдой
Шрифт:
— Она будет с тобой общаться.
— Почему ты так думаешь?
— Ты — ее единственный ребенок. В ней взыграет разум.
Но прошла неделя, а от матери не было ни слуху ни духу. Во время ланча в среду отец ни словом не обмолвился о ней, а я тоже не стала спрашивать. Когда прошла вторая неделя, я упомянула о ее молчании, когда сидела с отцом в закусочной, где мы обычно встречались по средам.
— В прошлый раз ты ничего не сказал мне, передал ли ты маме мой ответ на ее ультиматум.
— Просто ты не спрашивала.
— Ну так что, передал?
— Конечно.
—
— Тихая ярость.
— Что-нибудь еще?
— Да. Она сказала: «Если она так хочет, я не возражаю».
— И как долго, по-твоему, это будет продолжаться?
— Думаю, это зависит от того, захочешь ли ты снова разговаривать с ней.
— Папа, если я извинюсь, это будет означать, что она может и дальше унижать меня.
— Тогда не извиняйся. Только ты пойми: она закусит удила и будет бойкотировать тебя еще очень долго.
— Тебе часто приходилось испытывать это на себе?
Он грустно улыбнулся:
— А ты как думаешь?
И в этот момент я увидела своего отца другим: не энергичного, уверенного в себе профессора и не высокоуважаемого, харизматичного общественного деятеля. Передо мной сидел грустный немолодой мужчина, зажатый в тисках очень сложного брака. И мне вдруг стало ясно то, в чем я никогда не осмеливалась признаться самой себе: моя мать была чудовищем. Интеллектуальным, талантливым, остроумным… но все-таки чудовищем.
И с осознанием этого пришла еще одна мысль… а может, это был страх: что, если она больше никогда не заговорит со мной?
— Мне действительно пора, — сказал отец. — Нужно успеть просмотреть еще сорок эссе. Кстати, я не смогу встретиться с тобой за ланчем в среду. Уезжаю в Бостон на несколько дней.
Я заглянула ему в глаза:
— Бизнес?
Он выдержал мой взгляд и улыбнулся:
— Нет. Удовольствие.
Как только за ним закрылась дверь, до меня вдруг дошло: отец доверяет мне. Он ведь еще ни разу не обмолвился о том, что продолжает встречаться с Молли Стивенсон, хотя за последнее время уже три раза мотался в Бостон. Он никогда не говорил, по каким делам туда ездит, а я и не спрашивала. Ни разу — надо отдать ему должное — он не отменил ни один из наших традиционных ланчей, выкраивая для них время в своем плотном расписании лекций и командировок. Однажды я сказала ему, что совсем не обязательно встречаться со мной каждую среду, так он страшно возмутился:
— Не видеться с тобой? Да для меня наши встречи — это как глоток воздуха.
Но что меня больше всего интриговало и восхищало, так это то, что после фиаско Дня благодарения наши разговоры с отцом перестали крутиться вокруг мамы и домашней вражды. Теперь отец, казалось, хотел говорить о чем угодно, только не об этом.
— Ты еще не думала о стажировке за границей? Смотри, осталось не так много времени.
— Конечно, я думала…
— Каждый должен пожить хотя бы немного в Париже.
В Вермонтском университете действительно была программа обучения во Франции, и мы с Марджи уже наводили справки, но…
— Сейчас меня не это беспокоит.
Отец поджал губы и кивнул. Вот и всплыло то самое, больное и мрачное, чего мы оба старательно избегали в разговоре.
—
Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Я еще раз поговорю с ней.
Когда прошла очередная неделя, а от отца не было известий, Дэн посоветовал мне самой позвонить матери и посмотреть, возможно ли примирение (без принесения извинений).
— По крайней мере, ты сможешь утешить себя мыслью, что попыталась помириться, — сказал Дэн.
Конечно, он был прав, и хотя идея телефонного звонка вселяла в меня ужас, я все-таки набралась храбрости и наутро позвонила ей.
— Алло?
Меня поразил ее голос — громкий, твердый. Мой собственный голос был тихим и дрожащим.
— Мама, это Ханна.
— Да?
И больше ничего. Только пустой, равнодушный, односложный ответ, пропитанный презрением. Телефонная трубка задрожала в моих руках. Я заставила себя говорить:
— Я просто хотела узнать, можем ли мы побеседовать?
— Нет, — бросила она, и на линии воцарилось молчание.
Спустя полчаса я уже была в комнате Марджи с воспаленными от слез глазами, потому что ревела всю дорогу от дома до кампуса.
— Пошла она к черту, — сказала Марджи.
— Тебе легко говорить.
— Ты права — мне легко говорить. Но я повторю это снова: пошла она к черту. Она не имеет никакого права так относиться к тебе.
— Почему у нас такие чокнутые родители? — спросила я.
— Думаю, это как-то связано с несбывшимися ожиданиями, — ответила Марджи. — К тому же ты учти, что в Америке мы все просто обречены иметь идеальные семьи. Все эти примеры для подражания вроде Оззи и Харриет [13] , будь они неладны хотя, скажу тебе, история Лиззи Борден [14] куда ближе к правде. Знаешь, я никогда не стану рожать детей…
— Ты не можешь этого знать.
— Еще как могу. Точно так же, как могу прямо заявить о то что ненавижу свою мать.
13
Харриет Хиллиард и ее муж Оззи Нельсон, а также два их сына считались идеальной семьей в Америке 1950-х.
14
Лиззи Борден (1860–1927) стала известной благодаря знаменитому делу об убийстве отца и мачехи, в котором ее обвиняли.
— Не говори так.
— Почему нет? Это же правда. А ненавижу я ее потому, что за все эти годы она сумела доказать мне, что ненавидит меня. Разве ты не испытываешь такого же чувства к своей матери за то, что она отчебучила?
— Ненависть — это ужасно.
— Вот в чем разница между нами. Ты идешь по стопам Эмили Дикинсон… прячешь свои истинные чувства под маской новоанглийской благопристойности… а я по-манхэттенски прямолинейна. И будь я на твоем месте, давно бы уже послала эту ведьму куда подальше, а сама отпраздновала бы Рождество с Дэном, и пусть она варится в своем ядовитом котле.