Испытание правдой
Шрифт:
К концу вечера она, кажется, повеселела.
В течение следующих месяцев Лиззи была на подъеме — с головой ушла в работу и по два часа в день тренировалась в спортзале. Она купила себе горный велосипед и вступила в клуб велосипедистов, каждый уик-энд наматывая сотни миль. Потом в ее жизни появился доктор. Доктор Марк Маккуин, дерматолог из Бруклина. Сорок пять лет. Женат, двое детей и, со слов Лиззи, невероятно успешный: «Пионер в борьбе с угревой сыпью». Одно то, что моя дочь — с ее саркастическим взглядом на мир — произнесла это безо всякой иронии, подсказало мне, что Лиззи действительно по уши влюблена
Как выяснилось, Маккуин однажды пришел со своим приятелем на воскресный велопробег. Там-то он и познакомился с Лиззи. Это была настоящая coup de foudre [51] , и уже через два месяца после знакомства с ним Лиззи объявила мне, что это Он.
Я посоветовала ей быть осторожной, предупредив, что роман с женатым мужчиной никогда не имеет хеппи-энда. Но она совсем потеряла голову, как и (опять же с ее слов) добрый доктор. Я встретилась с ним однажды — когда в один из уик-эндов навещала дочь. Он пригласил нас в потрясающий и безумно дорогой ресторан «Риальто» в кембриджском отеле «Чарльз». Доктор был неестественно внимателен к Лиззи, чересчур льстиво отзывался о моей работе учителя и выказывал повышенный интерес к знакомству с Дэном.
51
Любовь с первого взгляда ( фр.).
— Когда я узнал, что отец Лиззи — мой коллега, я сразу понял, что наша встреча предопределена свыше.
О, только не это.
Потом я узнала, что он ездит на «БМВ» седьмой серии, лето провел в Вайнярде, а в следующем месяце собирается отвезти Лиззи на недельку в Венецию («Остановимся в «Чиприани», разумеется»), Он вскользь упомянул о своем крупном контракте с нью-йоркским издателем и рассказал, что, с тех пор как шоу «Лицом к лицу» стало выходить в Калифорнии, у него уже куча предложений от голливудских актеров, которые умоляют его стать их «персональным консультантом-дерматологом».
После того как меня просветили насчет того, что он играл в университетской команде по теннису, а сейчас его тренирует в Бруклинском теннисном клубе сам Брукс Баркер (который в 1980 году дошел до четвертьфинала «Ю-Эс Оупен»), у меня заныло сердце. Когда Лиззи отлучилась в туалетную комнату, доктор наклонился ко мне и доверительно сказал:
— Знаете, ваша дочь — это лучшее, что когда-либо было в моей жизни.
— Как я рада за вас, — осторожно произнесла я.
— И хотя моя домашняя ситуация сейчас несколько затруднительна…
— Лиззи говорила, что вы по-прежнему живете дома.
— Это скоро изменится.
— Ваша жена знает про Лиззи?
— Пока нет. Но я ей скажу…
— Она подозревает?
Он отпрянул, явно смутившись.
— Не думаю, — пролепетал он.
— Вы, должно быть, мастерски запутываете следы, доктор.
—
— Но придется. Если вы оставите свою жену и детей… им ведь девять и одиннадцать лет, Лиззи говорила мне…
Он кивнул в знак согласия.
— Если вы уйдете из семьи, вы нанесете им страшную травму. А если решите порвать с моей дочерью…
— Я этого не сделаю. Лиззи — любовь всей моей жизни. Я так уверен в нашем союзе… должно быть, вы испытывали такую же уверенность, когда впервые встретили своего будущего мужа…
Я уже приготовилась сказать что-нибудь резкое, вроде того: «Когда я встретила своего будущего мужа, никто из нас не был связан узами брака… и кстати, я ненавижу, когда говорят об уверенности», — но тут увидела, что Лиззи возвращается. Тогда я просто наклонилась к нему и прошептала:
— Думаю, вам известно, что она очень ранима, когда дело касается любви, и если вы разобьете ей сердце, вы за это заплатите, черт бы вас побрал.
Доктор побледнел. Он явно не ожидал услышать подобное — чуть ли не угрозу в мафиозном стиле — из уст милейшей школьной учительницы.
И, кто бы сомневался, спустя шесть недель он порвал с Лиззи.
— Прошу, не говори отцу, — сказала она, когда позвонила, чтобы сообщить эту новость.
— Дорогая, я ни слова не сказала твоему отцу и не скажу. Ты ведь просила держать это в тайне. Но я не думаю, что тебе стоит опасаться отца, ты же знаешь, он не из тех, кто осуждает других…
— Но все равно он будет считать меня неудачницей.
После этого я услышала всю сагу — как Марк все-таки решился и рассказал обо всем жене; как она обезумела от ярости и грозила самоубийством; как он пришел к Лиззи и сказал, что «должен поступить правильно», хотя по-прежнему любит ее, но не сможет встречаться с ней тайно.
Все это я узнала неделю назад. С тех пор мы созванивались каждый день. Сейчас меня больше всего беспокоило то, каким неестественно спокойным был ее голос. В последние дни она настойчиво убеждала меня, что все под контролем; она сохраняет оптимизм и относится к происходящему «по-дзенски». Но ее голос звучал хрипловато, неестественно приглушенно, и я уже начала сомневаться в том, что все так хорошо, как она описывает.
Я устроилась за своим рабочим столом, сняла телефонную трубку, набрала номер связи с нашей голосовой почтой и прослушала ее сообщение:
— Привет, мам, привет, пап… это я. Мам, перезвонишь мне, когда будет минутка? Не волнуйся, если даже и поздно. Я отвечу.
И снова ее голос показался мне каким-то потусторонним, так что я задумалась, не страдает ли она от бессонницы или, что еще хуже, не сидит ли на антидепрессантах. Я посмотрела на часы. Девять тридцать пять вечера. Для Лиззи — детское время. Хлебнув вина для храбрости, я набрала ее номер.
Она ответила сразу же:
— Мама?
— Ты в порядке, родная? — спросила я.
— О да, все прекрасно.
— Ты уверена?
— А почему ты спрашиваешь? Что, по моему голосу этого не скажешь?
Голос у нее был пресный, безжизненный.
— Да нет, просто ты какая-то уставшая.
— Не сплю. Но это часто бывает. Такие вот дела…
Она вдруг замолчала. В трубке воцарилась тишина.
— На работе все в порядке? — спросила я, пытаясь заполнить пустоту.