Испытание верностью
Шрифт:
Шаховской рассеянно кивнул и зачем-то посмотрел на часы.
– Ну вот, ты все-таки обиделся…
Шаховской покачал головой и положил свою влажную мясистую ладонь на ее обнаженную до лопаток спину.
– Давай-ка выйдем на воздух, – предложил он, поднимая свалившуюся с ее плеча бисерную сумочку и подавая ей, – по-моему, тебе пора освежиться.
Аделаида согласно закивала головой и встала, хотя пол под ногами так и норовил вздыбиться. Путь до двери показался ей очень долгим.
На улице вечерняя
Ноги Аделаиды подогнулись, и, чтобы не упасть, она уцепилась за Шаховского.
Тот ловко ухватил ее за талию и повел куда-то в сторону.
– Куда? – слабо спросила Аделаида.
– Сюда, – сказал Шаховской, останавливаясь перед новенькой, сверкающей в лунном свете «Тойотой» и распахивая перед Аделаидой заднюю дверцу, – я отвезу тебя домой.
Аделаида хотела возразить, что это ни к чему, Борис отвезет, надо только его подождать, но лишь пролепетала что-то невнятное. Язык не слушался, и глаза закрывались сами собой.
Радужные волны полностью захватили ее и унесли прочь от берега. Она упала на широкое заднее сиденье, не замечая, что с левой ноги свалилась туфелька, свернулась клубочком и погрузилась в глубокий сон.
Шаховской некоторое время постоял, глядя на спящую Аделаиду, потом нагнулся и резко провел ладонью перед ее лицом.
Потом еще раз.
Затем крепко ухватил ее за нос, зажав ноздри, и позвал по имени.
Аделаида не шевелилась, на его действия не реагировала.
Удовлетворенный Шаховской подобрал туфельку и захлопнул дверцу.
– Можешь выходить, – сказал он, обращаясь к сиреневым кустам.
Борис сидел на переднем сиденье рядом с Шаховским. Шереметьеву очень хотелось обернуться и посмотреть назад, но он боялся.
– А то, что ты ей дал… вполне безопасно?
– Абсолютно. Отлично выспится и проснется через восемь часов свежая, бодрая и отдохнувшая. Кстати, ты об этом уже спрашивал.
Борис помолчал.
– А… для ребенка это тоже безопасно? – спросил он, когда машина уже сворачивала с проспекта к больнице.
– Тебя интересует здоровье ее ребенка? – удивился Шаховской и притормозил. – Вот что, Борис. Еще не поздно. Садись за руль и вези ее домой. А там разбирайся с ней сам как знаешь. Машину пригонишь завтра к больнице.
18
И Шаховской протянул ему туфлю Аделаиды. Эта изящная безобидная вещица из черной замши, на тонком каблуке (у Аделаиды, несмотря на высокий рост, был всего-навсего тридцать седьмой размер обуви) почему-то повергла Бориса в ужас. Он отшатнулся и
Тот пожал плечами и сунул туфлю в бардачок.
– Леонид… подожди… – Борис, мученически сдвинув брови, смотрел прямо перед собой, на алый, горящий в белом круге больничный крест, ясно видимый в конце обсаженной темными кленами аллеи, – подожди… неужели ты не понимаешь, как мне трудно?
Шаховской снова пожал плечами.
– А ты уверен, что она нас не слышит? – понизив голос и воровато оглянувшись, проговорил Борис.
– Об этом ты тоже уже спрашивал, – ответил Шаховской, доставая сигареты.
Старая добрая «Стюардесса». «Pall Mall» и прочие ароматические сосалки – это для женщин, в них и табака-то почти нет. А ему, Шаховскому, сейчас нужно хорошенько взбодрить мозги, иначе они превратятся в студень.
И что он все мямлит?
Нет, ну в самом деле?
Все же за него и без него будет сделано. Не мужик, а кисель какой-то в штанах…
Правильно Аделаида поступила, уйдя от него, такой ли ей нужен!
– Все, – сказал Шаховской, – я пошел. Машину пригнать не забудь.
– Нет! – Борис с неожиданной силой ухватился за него и не дал открыть дверцу. – Нет. Я согласен. Только… объясни мне еще раз, хорошо?
Шаховской завел глаза к обтянутому светлой кожей потолку (Вот дьявол, уже пятно… Откуда?), тяжело вздохнул, промокнул лоб белоснежным носовым платком с вышитыми алым шелком инициалами и принялся объяснять.
Труднее всего оказалось обходиться без горячей воды для умывания.
Профессору что – он преспокойно брился каждое утро ледяной водой из ручья безо всякого ущерба для своей загорелой физиономии, а нежная кожа Клауса, которую он берег, холил и лелеял, моментально покраснела и покрылась какими-то прыщиками. Клаус решил отпустить бороду, хотя и сомневался, что это ему пойдет.
Клаус был очень высокого мнения о своей наружности.
А что, не худой и не толстый, хорошего мужского роста – метр восемьдесят, не такой дылда, как профессор, с вьющимися темными волосами и небольшими, но яркими голубыми глазами, которые обычно так нравятся девушкам.
Профессор, конечно, тоже неплохо выглядит, и в его светлых волосах совсем не заметна седина, но все же непонятно – почему, когда они рядом, девушки смотрят не на него – молодого, красивого и веселого Клауса, – а исключительно на пожилого и серьезного герра Роджерса.
Когда они вернутся домой, он, пожалуй, не станет знакомить профессора с Эльзой – береженого бог бережет…
Размышления на эту тему развлекали Клауса во время долгого и утомительного подъема на плато, где профессор планировал осмотреться и внести в дальнейший маршрут необходимые коррективы.