Испытание
Шрифт:
— Мне казалось подлостью, что Иван напомнил мне о той драке, — продолжал разговор Вовка. — Я считал его выше этого…
— Я тоже! — покраснев, воскликнула Лайма. — Я была уверена, что он никогда, никогда этого не делал.
— «Никогда» — фальшивое слово, — сказал Вовка. — Сколько раз я убеждался, что за ним большой или малый обман, порой невольный. Если женщина говорит, что она «никогда» не изменяла мужу, понимай: она изменяла ему реже, чем могла бы. Они «никогда» не виделись… Да нет же, виделись, случайно раз-другой — на улице, на вокзале, в кафе, у общих знакомых, или почему-то в Ферапонтовом монастыре, или на вершине Эвереста. Вообще все крайние утверждения
— А какая судьба у Пети Арсенова? — спросил я.
— Погиб. Почти в одно время с Иваном.
— Чуть позже, — поправила Лайма.
— Подробности неизвестны?
— Какие там подробности! Мать получила похоронную: «Пал смертью героя…» Так ведь всегда писали, даже если от шальной пули. И правильно, для каждой матери сын погибает смертью героя… Но знаете, я уверен, что тут слова о геройской смерти надо понимать впрямую. Он погиб так скоро, в самом начале, когда, помните, грудью против танков… Это как раз для Арсенова. Он же был Великий боец, его никто не мог сокрушить, хотя он плохо держал удар. Если когда-нибудь докопаются, что неизвестный боец остановил грудью фашистский танк на подступах к Москве, то не сомневайтесь — это Петя Арсенов… Но если так… если это было, то лишь потому, что раньше другой мальчик, Иван, спас его непобедимое сердце.
Капельное сердце
Мы собрались в Кратово на велосипедах. Дело было под Первое мая. И надо же, в канун праздника, когда душа уже настроена на гулевой лад и в мыслях легкость необыкновенная, математик Михаил Леонидович закатил нам контрольную по тригонометрии. А мы-то хотели отпроситься с последних уроков!..
Задачки, правда, оказались несложные. Я отнюдь не блистал в математике и то решил их без труда. И Лиза Кретова решила, и Саша Сидоров, ну а Леня Бармин и свои решил, и соседовы. Как назло, заело у командора пробега Бориса Ладейникова, едва ли не самого сильного в классе по математике. Пожалуй, лишь Леня Бармин мог с ним потягаться. Ну, Леня и остался на высоте, а Борис марал листок за листком, ерзал, вертелся, строил отчаянные рожи и ни черта не мог из себя выдавить.
Видимо, почувствовав уколы совести, Михаил Леонидович разрешил нам по сдаче контрольной сматываться домой. Поблажка немалая, ибо на контрольную было отпущено два урока. И вот, вместо того чтобы накручивать километры, мы бездарно торчали в классе, тщетно пытаясь оказать помощь нашему занемогшему товарищу. Его парта стояла впритык к учительскому столику. Михаил Леонидович, прикрыв глаза за стеклами очков толстыми веками, казался погруженным в дрему, но мы-то знали коварство этой мнимой отрешенности. Он, как лев, всегда был готов к прыжку. Все-таки Лиза Кретова отважилась подбросить к парте Бориса туго свернутый бумажный шарик. Толстые веки учителя дрогнули, но он никак не отозвался на Лизину выходку, поскольку Ладейников шарика не заметил.
Леня Бармин с решительным видом поднялся и, прихватив
— Промокашка! — шепнул я Ладейникову. — Промокашка, дурак!..
— Что вам нужно? — не размыкая век, спросил Михаил Леонидович.
— Промокашку, — растерянно отозвался я.
Михаил Леонидович жестами слепца нашарил на столе промокашку и протянул мне.
Я принялся старательно промокать давно просохшие чернила.
Лиза Кретова сказала громко:
— Будь любезен, Борис, передай Михаилу Леонидовичу, — и сунула ему раскрытую на контрольной тетрадку.
Это было проделано с тем невероятным нахальством, на какое оказываются порой способны лишь самые тихие ученики.
— Ишь барыня нашлась! — сердито отмахнулся Ладейников.
Лизе ничего не оставалось, как самой отнести контрольную и покинуть класс. За ней последовал я: нельзя же промокать до бесконечности! Уходя, я заметил, что возле Ладейникова вырос Саша Сидоров с торчащей из кармана шпаргалкой. Может, луч света наконец-то прорежет мрак, окутавший рассудок Ладейникова?..
Губастый, добродушный Саша Сидоров вышел из класса и аккуратно порвал испещренный тригонометрическими значками листок.
— Боря законченный идиот, — безгневно сказал Саша. — Шпаргалку видели все, в первую очередь Михаил Леонидович, все, кроме Ладьи.
— Братцы, а может, кратовская дача — плод больного воображения Ладейникова? — сказал я.
— И озеро тоже? — подхватил Саша Сидоров.
— И само Кратово? — свирепо заключил Леня.
— Кратово, во всяком случае, существует, — сказала Лиза. — Я жила на даче по Казанской дороге. В Ильинском. За ним Отдых, дальше — Кратово.
— Теперь мы засветло не доедем.
— Мы бы и так не доехали.
— Хватит трепаться, — прервал Леня. — Все на колесах?
— Все.
— Кроме меня, — сказал Леня. — Но мне рядом.
Он побежал за велосипедом, а Саша Сидоров сообщил с грустным видом:
— Я поеду на недомерке.
— На каком еще недомерке?
— На дамском. Для девочек-подростков. С щитком на передаче, чтоб юбку не порвало, но без рамы.
— Как это без рамы?
— Без верхней стойки рамы. Знаешь, на которой пацанов возят…
— На кой она тебе? Ты же не повезешь пацана в Кратово.
— Нет, конечно. Он еще и без крыльев.
— Где ты такого урода раскопал?
— Соседи дали. У меня своего нету.
Одновременно со звонком из класса выскочил красный, потный, взъерошенный Ладейников:
— Решил-таки, чтоб вам пусто было!
— Ну ты хорош!.. — начал Саша Сидоров.
— Это вы хороши! — возмущенно перебил Ладейников. — А еще товарищи! Подсказать не могли?
— Ребята правы, ты ненормальный, — тихо сказала Лиза. — Тебе подсказывали со всех сторон — и устно, и письменно.
— Правда, что ль? — смутился Ладейников…
Ему не ответили.
— Ну ладно… Видать, затмение нашло… Поехали?
— А не поздно?
— Какой поздно?.. Четырех нету. Я только за велосипедом сбегаю.
— Что же ты раньше думал?
Ладейников не ответил. Перескакивая через три ступеньки, он помчался по широкой, со стертыми ступеньками лестнице вниз. Он жил в двух шагах от школы, в громадном доме политкаторжан, на углу улицы Машкова и Покровки. И все же прошло не меньше получаса, пока он вернулся. За это время Борис приобрел нового спутника — Алика Капранова, с которым жил дверь в дверь.