Испытание
Шрифт:
– Дай-ка мне кукурузной, ведьма.
Старуха неспешно вышла из-за стойки, прошаркала стоптанными тапками по шершавому бетону к столу и торжественно водрузила перед Палантаном на треть наполненную розоватой жидкостью бутылку. Затем она достала из кармана передника, который служил ей чаще вместо полотенца, стакан, подула в него, протерла грязными пальцами и налила в него до половины из бутылки.
– Что за пойло?
– недовольно спросил Палантан. Он взял стакан, поднес его к носу, осторожно, но шумно понюхал.
– Виски?
– недоверчиво пробормотал он и поднял на буфетчицу
Старуха ощерилась редкозубым ртом:
– Военные, что вчера наезжали, привезли для капитана.
Палантан удивленно хмыкнул и снова вперил взгляд в стакан.
– Он что, жить здесь будет?
– Будет, - охотно отозвалась буфетчица.
– Месяца два или три.
Старуха была, верно, единственным человеком в тюрьме, который знал все и обо всем, что творилось в этом замкнутом мирке. Не нужно никаких картотек, никаких запоминающих машин - она знала почти всех заключенных, бывших и находящихся сейчас в тюрьме не только в лицо, но и кто, когда и за что попал за решетку. И еще много чего знала. Благодаря ее удивительному любопытству и информированности Палантан выбился в старшие надзиратели, что в армии соответствует капитанскому чину.
Палантан, хмыкнув еще, запрокинул голову назад и вылил в себя виски, по привычке резко и решительно, как в последний раз.
Отдышавшись, он спросил:
– А что за ящики привезли военные?
– Какую-то аппаратуру для допросов.
Обычно Палантан просиживал в буфете не меньше часа, чтобы привести себя в норму, и лишь после выходил устраивать поверку. А сейчас вдруг заторопился: выплеснул в стакан остатки виски из бутылки, махом выпил, крякнул и мощно поднялся из-за стола. Он пошел, даже не сказав буфетчице привычного: "Отравишь - убью!" Старуха проводила его до двери недоуменным взглядом, не понимая, что могло так возмутить размеренную и изученную ею до мелочей жизнь старого тюремщика.
Две недели капитан и его солдаты собирали аппаратуру в кучу. Две недели, на радость заключенным и охранникам, Палантан ни на шаг не отходил от военных. Он словно надзирал за ними, внимательно следил за каждым их движением и сосредоточенно молчал. Он даже отказался от утреннего посещения буфета, и старуха буфетчица приносила ему кукурузной, а когда и виски в дальние комнаты казармы, отведенные для военных.
Капитана поначалу раздражало присутствие тюремщика, но он был военным инженером, и офицерская гордыня его усмирялась отрешением в дело, которому только мешала бы возня за честь мундира. Он попривык к Палантану и даже стал разъяснять ему, как будет работать электронная груда, монтируемая в тюрьме. Тем более что старший надзиратель оказался благодарным слушателем. Правда, в основном по неграмотности и абсолютной профанации в технике.
Со слов капитана выходило, что любому человеку, пусть он будет диктатором, тюремщиком или простым заключенным, никогда не уйти от собственных мыслей. Можно уйти в подполье, так законспирироваться, что никакая собака тебя не сыщет и не узнает никакой определитель личности, но не спрячешь мысли, они всегда при тебе - и в молчании, и во сне, и в беспамятстве. Потому что никогда не прекращает свою работу мозг,
Мысли Палантана с трудом ворочались в его голове, не приспособленной под такие умные вещи. Но, к его чести, он уловил суть из пояснений грамотного военного. Оказывается, люди думают так, будто при этом разговаривают с собой в голос, и даже язык в это время шевелится, голосовые связки напрягаются или расслабляются, и губы двигаются, как бы повторяя каждое слово мысли. Только всего этого не видно. Заметить микродвижения под силу лишь очень чувствительной аппаратуре. Именно аппаратуру этого назначения - для усиления микродвижений речевого аппарата - и монтировали военные.
Когда Палантан понял это, то предложил капитану в аренду за виски усилительную аппаратуру, установленную в тюрьме лет пять назад для прослушивания камер. И ничуть не обиделся на долговязого, когда тот сказал, что с тюремной аппаратурой лишь питекантропам работать, приняв не слышанное им ранее иноязычное слово за научный термин. Он только поразмыслил немного, поскреб пятерней складки на своей шее и спросил:
– Оттуда?..
Капитан похлопал красными, как у кролика глазами, переспросил:
– Что... оттуда?
– Ясно, не ты, рожей под иностранца не вышел... И моя аппаратура тоже оттуда.
– Он сказал это и скрестил руки на груди, удобно устроив их на выпирающем животе, приняв горделивую осанку.
Капитан принялся для чего-то оправдываться перед тюремщиком, что, мол, технический уровень в стране не позволяет конструировать самостоятельно аппаратуру высокой сложности. Но идея именно этой разработки принадлежит ему лично, а северные коллеги помогли ему с постройкой. И со дня на день привезут недостающее.
– Бред все!
– прервал старший надзиратель лепет капитана.
– Им нужно одно.
– Он разнял руки и, подняв правую к самому лицу долговязого, медленно сжал ладонь в кулак, огромный, как боксерская перчатка.
– Вот это им нужно!
Капитан без страха, но с уважением глядел на кулак и силился понять, кому был отнесен этот жест тюремщика.
К концу второй недели шкафы с электронным барахлом подключили к сети, и они загудели, расцветились яркими точками индикации. В тот же день на тюремный двор снова наезжал армейский грузовик, который привез еще два ящика и молоденького лейтенантика, подозрительно смуглого и курчавоволосого.
Но он оказался более словоохотливым, чем капитан: незамедлительно и без лишних намеков ответил Палантану, что содержалось в ящиках:
– В одном процессор, в другом блоки памяти.
– Процессор это кто - прокурор или судья?
– заинтересованно спросил у него Палантан. Видно, слово это у него ассоциировалось с процессуальным кодексом.
Лейтенантик пояснил ему, что это не прокурор, а мозг машины, в нем производится обработка информации.
Больше Палантан ни о чем не расспрашивал. Он помог военным донести ящик с процессором, но ко второму ящику так и не прикоснулся, наоборот, почему-то сторонился его. И потом с брезгливостью наблюдал за вскрытием, словно ожидал увидеть в нем свежий труп, разложенный по блокам.