Испытание
Шрифт:
– Жив, дорогой мой Яшенька, жив!.. – причитала она. – И Верочка жива… Слава тебе господи!.. – Аграфена Игнатьевна перекрестилась. – А что же про Юрочку-то слышно?
– Про Юру?.. – Нина Николаевна тяжело вздохнула, и ее рука с письмом опустилась на стол. – Про Юру он, видно, ничего не знает… Наверное, мое письмо еще не получил… Он сыну поклон шлет и целует его… – Письмо задрожало в руках Нины Николаевны, она упала на грудь матери и зарыдала. Потом, придя немного в себя, собрала все листки и стала снова перечитывать письмо, стараясь по его содержанию и даже по почерку понять душевное состояние мужа.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Выписавшись из госпиталя, Вера в полдень приехала в Рузу. Ей казалось, что все здесь радуется ее приезду. День стоял яркий, солнечный, мороз пощипывал щеки, он посеребрил выбившуюся из-под ушанки прядь волос. Вера вдыхала чистый, напоенный запахом хвои воздух, и ей казалось, что она от этого сразу становится бодрее. Захотелось бегом побежать по снегу в глубь сада, к самой дальней, озаренной солнцем скамейке, упасть на нее и, широко раскинув руки и подняв лицо к солнцу, дышать и дышать этим свежим, морозным воздухом…
– Как здесь хорошо!.. Даже не чувствуется, что фронт близко, – улыбаясь, сказала Вера вышедшей вместе с ней из автобуса медсестре.
– Еще как чувствуется!.. Это только сегодня почему-то тихо, – ответила медсестра. – Вы идите вот по этой дорожке, туда, куда показывает стрелка. Она приведет вас в приемный покой. Там у дежурного узнаете, где находится «хозяйство» вашего папаши.
Вера поблагодарила и зашагала по тропинке. Она приехала в Рузу для того, чтобы отсюда как-нибудь добраться до отца.
В приемном покое Вера, к несчастью, никого, кроме санитарки, не застала. Делать было нечего, пришлось ждать. Вера вышла в садик и села на скамейку. В садике стали появляться раненые. Вера пыталась расспрашивать проходивших мимо нее, но никто из них не знал, где находится дивизия Железнова. Наконец один из раненых, который случайно сел рядом с Верой на скамейку, сказал, что в соседней с ним палате есть красноармеец из этой дивизии.
Минут через десять он уже представил Вере пожилого солдата, который назвался Звездиным. Солдат этот слышал от недавно прибывших раненых, что их дивизия выведена в резерв и ушла куда-то на юг от Минского шоссе. Позже, в приемном покое, дежурный подтвердил эти сведения.
Пришлось Вере возвратиться в Москву. Удрученная неудачей, она молчала всю дорогу. Радостное настроение сменилось чувством большой усталости. Вере даже стало казаться, что вновь разболелись раны.
В Москве остановиться ей было не у кого, и она поехала в Болшево. Марья Васильевна, Анина мать, встретила ее, как дочь, обняла, расплакалась, накормила и усадила у топившейся печки. В доме, как всегда, было чисто, уютно и тепло. Казалось, здесь ничто не изменилось, лишь сама Марья Васильевна заметно осунулась, постарела, седина покрыла ее голову. Она рассказала Вере, что Аня с Василием учатся в Кунцеве на каких-то секретных курсах; что полк, в котором служила Вера, переехал, но, куда именно, Аня матери не сообщила, – видимо, считает это военной тайной; что Стропилкин был на фронте и пропал без вести под Москвой. Услышав это, Вера почувствовала себя виноватой: она плохо о нем думала и своим безразличным к нему отношением подчеркивала, что он стал для нее чужим.
– А
После ужина Вера зашла к Стропилкиной. В дверях ее встретила сгорбленная, с трясущейся головой старуха в засаленной телогрейке, и Вера едва узнала в ней мать Ивана Севастьяновича. В доме было так холодно, что, казалось, мебель примерзла к полу.
– Не раздевайся, матушка моя, смерзнешь, – сказала Стропилкина. – Или погоди, я полушубочек достану. – Как Вера ни отказывалась, хозяйка засеменила в комнаты и принесла оттуда полушубок с байковым коричневым верхом. – Все для Ванюши берегу… – И, помогая Вере снять шинель, запричитала: – Не бросай меня, Верочка. Сирота я теперь горемычная. Что же это с Ванечкой моим? Как это понимать, что он без вести пропал?.. Ведь если бы его убили, то мне, наверно, прямо так и написали бы, не стали от матери скрывать!..
Вере стало жаль старуху, она усадила ее на диван и начала успокаивать.
– Не плачьте, Фекла Александровна, – говорила она, гладя взлохмаченную седую голову Стропилкиной. – Надо надеяться, что он жив!
– Дай бог тебе счастья за твои добрые слова! – Старуха поймала Верину руку и поцеловала ее. – Я тоже так думаю, что он жив… Какой бы ни пришел с войны, только бы живой!.. Мы тогда его с тобой молочком отпоим, откормим!.. Сальце-то, что осенью засолила, для него все берегу. Маслице собираю. Коровка, слава богу, у нас хорошая. Да и денежки приберегаю. На всем экономлю… Ничего не пожалею, только бы вернулся!..
– Вернется!.. Вот увидите, вернется!.. – говорила Вера, хотя сама беспокоилась за судьбу Стропилкина.
– Как подумаю, что он у партизан, даже в дрожь бросает! Целыми ночами глаз не смыкаю!.. А он ведь сам на рожон лезет… Сидел бы в Москве, где-нибудь в канцелярии. Так нет, на фронт пошел!.. А разве не мог он на какую-нибудь хворь сослаться? Их у него хоть отбавляй: и ломота в ногах, и желудок слабый…
– Так это же хорошо, если он у партизан! – перебила ее Вера.
– Чего же хорошего? Эти изверги, фашисты, партизан-то вешают!..
– Раз мы думаем, что он жив, значит, должны быть готовы и к тому, что он попал к партизанам. Куда хуже было бы, если бы он попал в плен!
– Уж лучше в плен, чем к партизанам! – неожиданно резко сказала Стропилкина. – Ему немцы ничего плохого не сделают, он ведь беспартийный…
Вера отшатнулась от нее:
– Что вы говорите, Фекла Александровна?.. Вы же мать! Как вы можете желать, чтобы он в плен попал!..
– А что же тут, Верочка, плохого? – старуха удивленно подняла на нее тусклые глаза.
– Да ведь это позор! Предательство!
Но у Стропилкиной на этот счет была своя философия. Никакие Верины доводы до нее не доходили.
«До чего же она заскорузлая!.. – думала Вера. – Что же для нее свято? Бог?.. Но и верующий в бога должен быть преданным своей Родине!..»
Она почувствовала, что дольше оставаться здесь не в силах. Сбросила полушубок и поднялась.
Стропилкина от неожиданности вздрогнула, растерянно спросила:
– Куда же ты, доченька?
– Не смейте меня так называть! – крикнула Вера и, накинув шинель, выбежала из дома, забыв закрыть за собой дверь.