Испытание
Шрифт:
Сиволоб поднял на него осоловелые глаза.
— Корова? Ах, ты про корову! Ну, слушай… Третьи сутки корова не доена, а не мычит… Не понял? Вот и видно, что ты не знаешь крестьянской жизни… Корова, ежели ее вовремя не подоить, на всю деревню мычать будет. А тут, понимаешь, трое суток не доена, а молчит! Как это понимать? А? Не знаешь? Не мычит та проклятая корова потому, что ее доят. Понимаешь, доят! Спрашивается: кто ее может доить, коли старухи нет дома, на хлеву замок висит?
— И верно, кто же ее доит, Кузьма Семеныч? — удивился Тимофей Петрович.
— Об
— Ну, Семеныч, — развел руками гость, — большого ты ума человек! Государственного! Помяни мое слово, быть тебе начальником полиции!
— Господа немцы благодарить будут. Во, смотри. — Он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и развернул его. — Тебе доверяю, тебе покажу. Видишь?
— Что это?
— Список. Поминальный! Хоть сейчас попу отдать можно, чтобы, значит, за упокой души… панихида…
— Кого же ты записал?
— А у кого, значит, в семье были коммунисты, комсомольцы, кто раскулачивал в тридцатом году…
— Молодец, Семеныч, знаешь свое дело! А дальше что?
— Известно что. Передам бумагу куда следует, и всех их голубчиков… — он пьяно захихикал. — Всех их… хи-хи… всех их… голубчиков… хи-хи… — голубчиков… в геста… в геста… ха-ха-ха! В гестапу!
— Ну и хитер ты, Кузьма Семеныч. Давай выпьем, чтобы все сбылось в точности.
— Кажись, я уже набрался… — голова Сиволоба опять свесилась на грудь. — Ко сну что-то клонит… — Он сунул список в карман. — Давай часок-другой поспим, да и за дело! Пойдем с тобой на облаву!
— Пойдем, Семеныч, пойдем. А пока — по последней!
Тимофей Петрович придвинул к старосте наполненную кружку.
— За удачу! Ты это хорошо сказал: цап-царап — и нет старухи! Цап-царап — и нет щенка! И насчет панихиды… Ну, раз, два — взяли!
Он чокнулся пустой кружкой, и Сиволоб, проливая самогон на бороду, выпил до дна. Он потянулся за капустой, и тут же с грохотом свалился на пол.
— Что ты, Семеныч? — Тимофей Петрович склонился над Сиволобом. — Не ушибся ли, сохрани бог? Кузьма Семеныч, ты меня слышишь?
Вместо ответа староста повернулся набок, и изба наполнилась могучим храпом.
Несколько минут Тимофей Петрович прислушивался к этому храпу, потом подошел к двери и набросил крюк. Вернувшись к Сиволобу, он попытался разбудить его, но тот спал мертвым сном.
Тимофей Петрович задернул наглухо занавеску, подошел к старосте и перевернул его на живот. Сиволоб продолжал храпеть…
Староста проснулся от головной боли. Ему казалось, что
Он приоткрыл глаза. Солнце освещало следы вчерашней попойки, — обгрызанные корки хлеба, облепленные мухами куски сала, раздавленную на полу картошку. Сиволоба не удивило, что он уснул в одежде и сапогах, — с ним такое случалось не раз. Староста скосил глаза на ходики — был уже полдень. Он проспал почти сутки.
С трудом поднявшись, Сиволоб подошел к столу, потянулся к бутыли и увидел, что она пуста. Стальной обруч на голове сжался с такой силой, что ему казалось, сейчас его голова расколется.
Качаясь, он добрался до кровати и повалился навзничь. В забытьи он не услышал шума подъехавшей машины.
Распахнув настежь дверь, в дом вошли трое: немецкий лейтенант, солдат с автоматом и человек в штатском. Лейтенант не сразу заметил лежащего на кровати Сиволоба.
— Не староста, а свинья, — сказал он, глядя на раздавленную картошку и облепленное мухами сало.
Сиволоб рванулся с кровати, но острые клещи впились в его затылок, и он застонал на всю хату. Лейтенант обернулся.
— Каналья! — заорал он. — Встать, ленивая свинья!
Забыв о боли, староста вскочил с кровати и вытянул руки по швам.
— Занемог я, господин лейтенант, видно, простыл… — бормотал он испуганно. — Копф… кранк… зеер… — пытался припомнить он подходящие немецкие слова.
— "Копф"! "Кранк"! — передразнил его фашист. — Скоро ты вылечишься от всех болезней! Оружие есть?
Человек в штатском перевел вопрос лейтенанта.
— Есть… с разрешения господина военного коменданта. Сейчас покажу…
— Оружие — на стол! — приказал лейтенант.
Трясущимися руками Сиволоб вытащил из заднего кармана маленький револьвер и осторожно положил его рядом с вилкой, на которой торчала картофелина.
— Документы!
Это приказание немного успокоило Сиволоба. Документы у него были в порядке. В них значилось, что за поджог колхозного зернохранилища он был в тысяча девятьсот тридцатом году осужден на десять лет тюремного заключения и отбыл наказание в апреле тысяча девятьсот сорокового года. В документе, выданном военным комендантом города Гладова, говорилось, что Сиволоб Кузьма Семенович назначается старостой деревни Зоричи и ему разрешено иметь огнестрельное оружие — револьвер системы браунинг № 00759801.
Офицер и переводчик долго рассматривали его бумаги, потом лейтенант сказал что-то переводчику, и тот приказал Сиволобу:
— Сядь в угол и не шевелись. В твоем доме будет произведен обыск.
— Господи! — взвыл Сиволоб. — За что мне такое? Я же всей душой! С первого дня войны молю господа нашего Суса Христа даровать победу храброму немецкому воинству…
— Что он вопит? — спросил офицер. — Позовите солдат, пусть делают обыск.
Переводчик распахнул окно, крикнул что-то по-немецки, и в дом вошли два автоматчика.