Испытание
Шрифт:
– Ну еще бы. – Я закатываю глаза, поставив свой на удивление вкусный кофе на прикроватную тумбочку и взяв пакет. У меня слюнки текут – ведь я так давно не ела ничего, кроме «Поп-Тартс». Возможно, Хадсон прав – нельзя жить на одних «Поп-Тартс», как бы тебе того ни хотелось.
– А как насчет Мэйси и остальных? – спрашиваю я, поддев вилкой виноградину.
– Я заказал еду и им тоже, – отвечает он, отпив большой глоток воды из бутылки на комоде.
– Ты лучший, – говорю я с улыбкой, наконец начиная по-настоящему расслабляться.
Он наклоняет голову набок, как бы говоря: «Само собой».
– Я стараюсь.
Пока я ем, мы ни о чем таком не разговариваем – только об Ирландии, наших друзьях, о Сайрусе, – но как только я проглатываю последний кусок сандвича, Хадсон берет меня за руку.
– Нам надо поговорить.
Вот зараза. Плакал мой оптимизм. Как и моя способность нормально дышать. Потому что, хотя я поспала несколько часов, это не заставило меня передумать.
– Извини, Хадсон, но…
– Не беспокойся. – Он жестом останавливает меня. – Я не об этом.
– Тогда о чем? – настороженно спрашиваю я. – Хорошие разговоры никогда не начинаются с таких слов.
– Может, и так, – с невеселым видом отвечает он. – Но есть разные степени плохого, и то, что я собираюсь сказать, не из этой оперы.
– Понятно. – Я делаю последний глоток бодрящего кофе и чувствую, как от подступившей паники у меня в животе разверзается пустота. Я начинаю сожалеть о том, что столько всего съела. – Так насколько это плохо?
– Это вообще не плохо, если смотреть на ситуацию в перспективе.
– Фантастика. Я хочу сказать – кто не любит играть в долгую? – Я испускаю тяжелый вздох, готовясь к тому, что он собирается сказать, что бы это ни было. – Ну хорошо. В чем дело?
Он начинает говорить, затем обрывает речь и нервно смеется.
– Почему бы нам обоим не расслабиться на секунду?
Я вскидываю бровь.
– По-моему, этот поезд уже ушел.
– Это точно. Ты права. – Он вздыхает.
Он надолго замолкает, и мне кажется, будто в тишине проходит целая вечность.
Я чувствую себя как на иголках, меня снедает тревога. Я пытаюсь уверить себя, что что бы Хадсон ни собирался мне сказать, это не так уж и важно, но Хадсон не из тех, кто суетится по пустякам – подтверждением тому может служить вчерашний вечер. Так что что бы это ни было, это все-таки важно, а нынче важное почти всегда бывает плохим.
– Я тут думал о Дворе горгулий, – наконец говорит он, когда я уже начинаю психовать.
Я не ожидала, что наш разговор примет такой оборот, и несколько секунд просто смотрю на него, моргая, затем говорю:
– И что? – И прежде, чем он успевает что-то сказать, продолжаю: – Я знаю, все считают, что у меня был глюк, но я клянусь…
– Никто из нас не считает, что у тебя глюки, – заверяет
– И как, нашел? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Хадсон подходил бы к этой теме так деликатно, если бы до чего-то не додумался и если бы это что-то не имело потенциала вывести меня из душевного равновесия.
– Возможно. – Он задумчиво щурит глаза. – Ты помнишь тот вечер в школьной прачечной? Когда ты танцевала со мной?
– Ты хочешь сказать, когда ты велел мне заткнуться и танцевать? – Я улыбаюсь, потому что, конечно же, все помню.
– По-моему, это сделал не я, а та песня, под которую мы начали танцевать.
– А кто выбирал музыку?
Он пожимает плечами.
– Я не виноват в том, что у меня хороший вкус и я выбрал удачное время.
– Не говоря уже о том, что у тебя огромное самомнение, – добавляю я, закатив глаза.
– Вообще-то такая добродетель, как смирение, сильно переоценена. Как бы то ни было, ведь именно тогда ты впервые увидела все эти нити, да?
– Да, – подтверждаю я. Я не могу понять, к чему он клонит, но знаю – это что-то важное. Я вижу это по его глазам и слышу в его голосе.
– Тогда я впервые и увидел вблизи узы твоего сопряжения с Джексоном. – Он кривится. – Это было занятно.
– Не сомневаюсь. – Я сжимаю его руку. – Хадсон, к чему ты клонишь? Потому что я должна сказать тебе, что, когда ты вот так отрезаешь собаке хвост по частям, я начинаю психовать.
– Извини, я просто пытался подготовить почву. – Он наклоняется и нежно целует меня. – И тебе не из-за чего психовать, я тебе обещаю.
– Понятно. – Я ему не верю, но думаю, сейчас не время спорить, если я хочу, чтобы он скорее перешел к делу.
– Там была еще зеленая нить. Ты ее помнишь?
– Помню ли я? Да я вижу ее всякий раз, когда пытаюсь коснуться любой из нитей. А это я делаю постоянно, ведь мне нужно взяться за платиновую нить, чтобы превратиться в горгулью.
– Точно. – Он прочищает горло. – А ты знаешь, с чем именно тебя связывает зеленая нить?
Меня охватывает волнение.
– У меня есть вопрос получше – знаешь ли ты, с чем она связывает меня?
Он пристально смотрит мне в глаза и отвечает:
– Возможно.
Глава 34. Теория (зеленых) струн
– «Возможно» – это не ответ, – говорю я, вглядываясь в его лицо и ища глазами что-нибудь такое, что подсказало бы мне, о чем он думает.
– Это ответ, когда я точно не знаю, прав я или нет. – Он делает паузу – Я собирался поговорить с тобой об этом еще тогда, когда мы вернулись в Кэтмир в первый раз, но, честное слово, на это просто не было времени, к тому же я даже не был уверен в том, что не ошибаюсь. Но твои воспоминания о том, как ты оказалась при Дворе горгулий… Как я и сказал, я точно не знаю, прав ли я…